Беркем аль Атоми




Букворюго. Букво Сцы

31 января 2017

Сцы.

Светъ, Стойло, Симулякыр, Святое Ремесло, Спроведливость.

Светъ, это жаргонное именование Всеобщего, применяемое гномеками по неосознанности. Нам-то с тобой, прошареным осознанным пацанам, конешноже ясно, что Всеобщее потому и Всеобщее, что Оно именно Всеобщее, и как-то «делить» его, это сиравно что пользоваться клемнеками Wago(или тово хуже, синей изалентой) при проведении электромонтажных работ; однако гномеки очень любют постоянно чонебуть делить, и потому «делют» Светъ на «Тотъ С.» и «Этотъ», не осознавая простой вещи: нету никакого «Этого С.», а есть только Тотъ, и Тотъ

С. который «Этот» – это просто та часть Тово С., которую оне уже видели. И все, да.

Святое Ремесло есть Вещь Мiра, о которой тебе знать излишне, потому как знают о Ней тока те, у кого это рукою тов. Сутбы было чотко обозначено на эбальнике ещо при поевлении на Светъ, в то время как настоящий Букворюга предназначен нусовсем не для них.

Однако в это же самое время тебе стоит обратить на понятие Святова Ремесла самое пристальное внимание, и обязательно выяснить для себя как, где, каким образом, через кого и с какими конкретно последствиями ты сталкиваешся с этой Вещью Мiра в своей бытовой Жызни.

Это выяснение нужно тебе (конечно не обязательно, ты же Никому Ничо Недолжен, гыгыг) для того, чтоб начать Подозревать о количестве и номенклатуре Благ, коии покидают твой карман при каждом таком Столкновении. Чтоб тебе было легче в этом всем разобраться, кину тебе набоечку на стопудово верную отправную точку для Размышлений, коии теоретически способны привести тебя к крайне душеполезным результатам: «Половина человеческого стада ВАЩЕ НИКАК себе не представляет, чем конкретно дышит другая».

А если ей вот так подойти и сказать, то все равно не представит, и будет тока отмахиваться ручками с глупым смехом, — потомушто ну вот такими уж мы-буротины уродилися, тупорылыми да деревянными. Запомни обозначенные кавычькаме слова, и в любую свободную минуту постоянно пытайся их осознать.

Это стопудовая Истина, причем КРАЙНЕ важная для чистабытовых отношений в разрезе именно данного Пункта, и аз грешен постоянно сдержываю ся чтоб не отлить ее в куда более правильный гранит, но это уже сделал один реально прохаваный пассажыр по фамилии Климов, и аз грешен хотя бы заради того же Всеобщего не стану мелочьно перебегать ему дорогу.

Спроведливость — это то, что есть. Это единственная панастаящему правельная формулеровка, исчорпывающая смысл сего понятия полностью и дажыд на метр ниже евоново донышка, однако вместе с этим (ойвэй, опять диолектего, будь осторожын!) одновременно указующая на полную безсмысленность сего понятия во любом его представлении.

Также стоит заметить, что сия формулеровка с неизбежностию приводит в том числе и к такому следствию: у «неспроведливосте» просто нету ни просранства, ни матерьяла для воплощенея, это исключительно мнимая величина, которую намнил непонятно кто и непонятно с какими целями – и в этой связи чрезвычяйно душеполезно какнебуть на досугах призадумацо об источнеках и бенефицыарах самого факта существования этой воистену Сладкой терменологической парочки, включающей субжевый термин; впрочем, бенефицыаров ты знаеш сдецтва.

На всякий случей уточню: нетъ, это не ты и не мама.

Стойло есть несколько уничежытельно и совершенно необоснованно поименованное состояние гномека, не стремящегося ни к чему излишнему для себя, и оттого имеющего достаточно времени и ресурсов, чтобы занимацо Своими Делами, а не принужденного мужыствено бороцо с последствиями Ходьбы За всевозможными Успехами.

Другими словами, это состояние нормы, состояние соотвецтвия твоего поведения той масти, в которой ты уродилсо. Сам понемаеш, выход из Стойла означает для гномека автомотическое наступление Всяково Разново, что неизбежно кончается неисчеслимой прорвой Закономерных Послецтвий, по большей части несовместимых с нормальной спокойной Жызенью, а зачастую и с Жызенью вообще. Малолетние долбоебы ввиду своего малолецтва (а чуть попозжы и чиста одного долбоебства) ВСЕГДА полагают себя «чем-то большым, чем обычный Гномек из обычного Стойла», и с той или иной степенью упоротости пытаются жыть через жопу, лезти куды не просют и всячески Идти Куспехамъ. Чо из этого всегда выходит ты знаеш и сам, нетакле?

Ну и чиста заодно коснемсо вышепомянутых «Своих Дел», раз уж это пункт про Букво Сцы. Ващета за эти Вещи тебе штоназываецо Какбэ Неположено, ибо какбэ Допускъ, однако чиста заради тебя аз грешен малехо поднаебу Регламент, обойдяся Чиста Косьвенымъ: помницо, аз уже какта сообщал тебе, чем именно будут отличацо одиночные стаканы, в которых запрут и забудут на десяток пасок по пассажыру, один из которых стремицо ко всякой хуете, а второй — наманый осознанный пасан: когда откроют первый, то там буит зверинец, с ещо жывым или уже давно протухшым, но жывотным.

А во втором открывальщиков тупо пошлют нехорошым словечком, ну типа штоб не мельтешыли и не мешали занятым людям занимацо Своими Делами. Так как ты нихуя не Декартъ, усугублю уже допущенное нарушение Режыма и повторю с уточненьями: Свои это такие Дела, для которых пасажыру ничо не надо, кроме самово себя – ни коллектива себе подобных, ни собутыльника, ни слесарных инструментов и даже левой руки тоже ненада. Именно эти Дела «чота значут», в отличии от всего остальново – и именно ввиду Остроты да Полноты осознанея этой никогда ниотково нескрывавшейся Вещи в момент помирания Гномеки грустят и плачут про «Жызнь Прошла Напрастно!!!», ну или Мужествено делают вид что им этово вовсе нехочецо.

Шаббатненькое Шугалово. Особенно для туриков :)

7 мая 2011

Лучше бы конешно запостить это к вечеру, когда людской движняк перестает поддержывать со всех сторон твою вяленькую душонку, чтоб тебя сцуко маленько продернуло под шорсткой на загривке, ну уж как вышло так и заебись, хуй с ним.
Я тебе про эту хуйню еще пару месяцев назад хотел написать, но как-то не сложылось, видать не время было. Хуйня эта изжызне, прям можнасказать с пылу-с жару, хотя случилась совсем не вчера. Вернее, она началась не вчера, и тянулась хуй его знает сколько времени, а сегодня (какой хуй «сегодня», тут куда уместнее «токашто») я встретил эту тупую афцу, про которую собственно и собрался с тобой поделиццо.
Афца эта из «тех еще», кто постарше — тот стопудово их помнит, был такой шырокораспространенный в узких кругах типаж длинных сисястых баб с лошадиными мордами, которые вечно пытались тусить с турьем. То ли им казалось, что на безрыбьи их станут ебать охотнее чем в городе, то ли они пытались обязательно найти себе мужа-туриста, то ли они всурьез считали себя этакими Лесными Солныжгаме — Бог весть. Также остается ЗОГадкой, отчего этот фенотип был столь жестко связан с поведенческими особенностями, но сколько помню, мало какая туристическая замутка обходилась без этих уныло лыбящихся клещей, технично впивавшыхся в любой коллектив, отправляющийся быренько пробежать хорошо изученное копейко, засесть на поляне с ухой и водафкой, и вволю побить мослами по йолкам.
Клещи эти были в общем-то довольно позитивным фактором: они очень даже нормально ходили, старательно Были Обросцовыми Туристаме — не ныли, не изображали Свецких Дамъ, безропотно мыли посуду, всегда пытались Поддержать Компанию, если в голове не было очередного бзика — нормально ебались с желающими, но — всегда и везде были лишними. И отлично это осознавали.
А потом в Стране начались кое-какие (ты наверное слышал) соцыальные перемены, и этот вид времяпрепровождения («побить мослами по йолкам») безвозвратно растворился в незаметно наставшем Копетолизме. Но тупые офцы не лишились своей ниши: появилась Духовность, и сопутствующие Ей выезды на чистку чакр, соприкосновение Аурой с Эгрегораме и охоту за НЛО. То есть, по сути тот же туризм, с той же Водофкой и теми же Комланиями У Костра, но в несколько ином культурологическом контексте, в несколько даже более Культурном, Возвышенном и Интересненьком.
Понятно, что нашим уральским офцам с этим делом Шыбко Подвезло: в поезде трястись нинада, все Загадошные Места максимум в четырех часах вялой бабской езды, да и навязать свои постаревшие обмяклости опчеству сексуальнообделенных уфологов оказалось не в пример проще, чем разборчивым цыникам-пешканавтам — в общем, микроколония Унылых Вагиноклещей не пропала, и, овладев Тонкостями Нового Дискурса, даже немножко расшырила свои Ряды, кое-где даже возглавляя кучки Ебанутых На Поиске Духовнаго Пути И Всяком-Таком.
Когда эта история началась, точно уже не вспомню, да и это неважно: тут важно другое, та Поистине Сказошная Леххкость, с коею тупые офцы в стремлении Володеть Новой Матчастью лезут в самую писечку Нехорошего. В частности, к хуевым камням в лесу, представляющим для Тупых Овец некий особенно ажыотажливый Ноучный Интерес, ибо хуевые камни как правило стоят по пояс в земле, будучи накрытыми еще одним камнем поплосчее, что до усрачки напоминает Тупым Офцам т.н. «дольмены», — коие, как известно, есть не что иное, как Следы Пиздануццовысокоразвитых Цевелезацый, Хранилища Духа Живаго и ващще Парталы Вкудатотуда.
Офцы доходят в своей Ноучной Самоотверженности до того, что ставятся рядом с хуевыми камнями, Украшают Их Цветами Воздавая Хвалу Маниту, и спят возле них, Взыскуя Сошествия Духа, а также залазят на них жеппой чтоб Медетиравать. Тем временем местное население (слушавшее бабок с дедками, а не тилявысер), что характерно, поссыкивает даже лишний раз глянуть в ту сторону, следуя мимо таких мест на покос в тракторной телеге.
Ну и че тут сказать, — Тупые Офцы совершают свои Комлания не напрасно: дух порой и впрямь Нисходит на столь страстно Его взыскующих.
Проявляется это в первую очередь «гельминтозом неявной этиологии». Снизошедшему(шим) на Доусердствовашегося В Поиске Духовности духу(хам) надо ведь где-то жыть, верно? Ну вот дух(хи) тоже с этим согласен(сны) — и потому они тут же решают себе квартирный вопрос, располагаясь в ЭПИДЕРМИСЕ ПРЕДПЛЕЧИЙ, и радостно приступают к исполнению должностных обязанностей — то есть, к активнейшему участию в Процессе Мышления, Мотивацыи и Волеизъявления.
Тупую Офцу начинает «Тянуть Снова Прикоснуться». Ей уже не надо Костров и Пьяных Палок, ее уже не греет осознание себя Лесным Солныжгом, ей полностью похуй на «Интересно, А Они Там Действительно Есть!?» — и даже на сроки Утонутия Отлонтид. Офце надо Снова Ощутить Единение — то есть, навестить Пункт Раздачи Гельминтов, ибо первопроходцам уже очень понравилось жыть на Офце, и они не прочь воссоединиться со страдающими семьями.
И Офца начинает регулярно Ездить За Ощущенияме, — по аркаимам, молебкам и хуебкам, Гуляя На Рассвете По Звенящим Вечностью Степным Ковылям, и всей душой чувствуя как Небывалый Прилив Светлой Енергии, так и Растворение Свой Распахнутой Во Вселенную Душы В Единстве С Б-гом. Хотя про Б-га аз грешен немножко подвираю: Б-г торгуется в других местах и строго за наличко.
Кончается это всегда одинаково, примерно так же, как со встреченной надысь Офцой: промежду хуевых и гацких, но сравнительно жывых людей начинает ползать целый стожок червей, успешно прикидывающийся Милой Очкастой Дамой Хорошо За Сорок, ВСЕГДА безошыбочно вычисляющийся если не по самому виду, так по одной Характерной Особенности гордероба: сверху красное, ниже(на теле) — чорное или просто темное. Хуже одеть ся просто нельзя, но такие — они тяготеют именно к такому порядку, за который раньше просто не пускали фдерефню. А сейчас такие спокойно ходют по улицам, трогают дверные ручки и хватаются за хлеб в продуктовых лабазах — и утешает тока одно: проходить вот так сколько-нибудь заметное время не выйдет полюбасу: время нервное, экология хуевая, да и трафик на улицах.
Посмотри на свои шмотки, камрад. Нет ли у тебя любимой Чорной Майки, на которую ты почему-то любишь иной раз накинуть Красное Куртко? Если таки да — не любитель ли ты Приобщить Ся К ЗОГадкам Эстореи Родного Края, не копарь ли ты, не проводишь ли ты выходные в прогулках по разным костям? Пробовал ли ты проаналезировать свой Народный Костюм — а если таки да, то не заметил ли ты неких закономерностей, соприкасающихся с токашто развернутым сабжем?

ЗЫ Сабж поставляется БЕЗ сервисного сопровождения, в режыме «как хочиш так и понимай, а лутшы забей и не заостряйся». Просьба учесть сие условие поставки, и не задавать никаких вопросов, к нему относящихся.

ЗЗЫ Практичнее будет считать данный сабж началом программы «Свой Костюм», коию berkem-al-atomi.com начал в поддержку МегаСтратегии Про Русский Нацыональный Нож.

Вот и гугловская реклама пригодилась

29 мая 2009

Не знаю, у всех это показывает или нет, поэтому увековечу:

Целитель Наталия Носачева
Финалист «Битвы Экстрасенсов»
Коррекция ауры: +7(965)130-5589

О как, бля. Целитель, бля. Аурам коррекцию делает. Развал-схождение тонкого тела, ебанарот, с пятой чякрой.

/воет и уходит курить на улецо/

Евровизионное

17 мая 2009

Пока моя туда-суда самалет хадыл, вышло так, что немного поотстал от культурной жызни страны.

А культура в России бьет сцуко ключем, и в общем потоке гнойного сепсиса культурной информацыи особенно значимым куском гавна событием проплыло мимо меня Евровиденье, не пополнив мой культурный багаж ни одной минутой этого незабываемого и фантастического (судя по общему тону прессы) зрелища.

Так что как-то отреагировать на сие событие блоговысером повода какбэ не было — ибо у всякого цынизма есть берега, и моего еще не хватает для писать о том, чего не видел даже краем глаза.

Но судьба в лице товарища Боброва, а также Рутуб и его тег «евровидение» не дали мне остаться на обочине культурной жызни, и аз ныне вовсе не пещерный тролль с заросшими ноздрями, а вполне, что называется, «в теме за сабж»: теперь я знаю, кто такая Приходька и чо это за хуйня постоянно играет в каждом такси. Теперь можно какбэ и матюкнуться; однако, ящетаю, в побудительном письме от товарища Боброва за сабж сказано вполне достаточно, оттого предоставлю слово ему.

товарищ Бобров:

Салам, Беркем!
Вчера дочь домахалась, дескать, хочу глянуть финал Евровидения. Ну, на пару с Мамсиком они меня уломали таки и я разрешил, мол, смотрите (мы, во-первых, ТВ вообще не смотрим, а, во-вторых, включенный телевизор мешает тем, кто не смотрит — у нас двухкомнатная квартира).

Пол часа я краем уха слушал этот шабаш. Брокенчане нервно курят в садочке…
Думаю, ты просто обязан отметится и сказать свое честное публицистическое слово по поводу этого мега, гипер, супер и просто «вселенского» блядства.

Что больше всего убивает в понятийных констатациях…

1.) Евровидение есть эффективный «инструмент порабощения» работающий в интересах АНГЛОСАКСОНСКИХ ОБЩЕЧЕЛОВЕКОВ. Пиздец, полное нивелирование национальных и этнических культур и, типа добровольное, приведение пипла к единому стандарту. Точно из серии макдональдсов, доллара и «торжества общечеловеческих ценностей» разумеется включая права пидаров на совращение детей.

2.) Те, кто находится под острием главного удара этого порабощения (Россия, например) всеми силами этому процессу подмахивает и сладострастно постанывает от удовольствия.

3.) Народ оскотинивают и отупляют самыми низменными и примитивными методами — опуская и так невзыскательные требования толпы до какого-то запредельного уровня. Ниже только матерные частушки. Такими пиздецом пипл не кормили даже так усилено обсераемые сегодня «мегатоталитарные» сталинские и гитлеровские режимы.

Такие, Брат мысли. Безнадега. Семимильными шагами идем в эпоху антихриста. Не поверишь, как я иногда сочувствую шахидам.

> Слушай, а как смотришь на использование для поста твоего письма? Имхо,
> ты уже все написал, и осталось только добавить пару матюков в
> послесловии :)

Тебе виднее, Брат, главное шоб матюки были по-злее и сарказм по-едчее.
Тока сегодня прочувствовал как мы проигрываем. В смысле КАК: тотально радостно.

Ну и пара запланированных матюков.

Интересно, существуют ли в природе настолько окончательные мудилы, которые не то что бы «не понимают», а хотя бы «смутно не чуствуют», что процесс потребления этого блядского гавнища медиаконтента вовсе не есть потребление человеком — евровиденья, что все строго наоборот — что это евровиденье кормят жизнями этой кучи мудил? И насколько сия неуклюжая метафора — нихуя не метафора?

Еще Плохие. Рассказик без формы.

29 апреля 2009

Сегодня я снова столкнулся с ними, но уже не могу сформулировать и половины угасающих воспоминаний, хотя они еще совсем теплые и пахнут. Мне хреново, я болею. Три-четыре дня назад привязалось какое-то ОРЗ, в носоглотке печет и чешется, а сам я мокрый и вялый, словно недовольный младенец. Точно, младенец. По крайней мере, у меня сейчас такая морда; смотреть на нее противно, это хорошо заметно по жене, которая сочувственно таскает мне с кухни чай и трогает голову. Таскать-то таскает, но видно: ей здорово не по нутру этот липкий от болезненного пота, чихающий и шмыгающий носом кусок слабости, он совсем не похож на грозного мужа, Полномочного Представителя Аллаха По 47 Квартире. Она посматривает на меня сверху вниз, слабость перевела меня из разряда Старших Которых Слушаются в ряды зависимых, подлежащих опеке существ, вроде кошек, детей и цветов на окне.

Я только что встал, получаса нет еще: спал посреди дня. Выспался вроде, а все равно, когда жена приехала с работы пораньше и завалилась смотреть какой-то прокатный диск, я тоже шлепнулся рядом и какое-то время пытался разобрать, что же там впаривают друг другу агрессивные тетки на экране, и откуда взялась стрельба. Потом как-то незаметно уснул опять, и сразу начал смотреть сон про квартиру, которую мы когда-то снимали для работы, обычный сон, разве что излишне бессвязный и с болезненно обостренной графикой: базар, шумный и бестолковый; где-то на южной окраине Москвы, Расторгуево, что ли – вдали виднеется стена многоэтажек, неподалеку шумит изрядно загруженная новая Симферополька.

Базар уже заканчивается: закрыто где-то уже с четверть контейнеров, половина прилавков пуста, продавцы сворачивают тенты, в грязные раздолбанные форды-транзиты летят пухлые сумки. На оголившемся металле прилавков там и сям восседают кружками небольшие группы торговцев-хозяев, почему-то преимущественно славян – пластиковые стаканчики, дорогая водка, каркающий неохотный смех людей, утомленных суетой долгого торгового дня. Прохожу мимо нескольких таких компаний, киваю знакомым, отказываюсь от приличия ради протягиваемых разовых стаканчиков и бутербродов с маринованным огурцом. На небе высокие серые тучки, еще недавно пропускавшие вполне достаточно блеклого света; теперь они сгрудились в заслонивший полнеба довольно-таки жирный слой черного, но свет все равно откуда-то струится, он стал еще серее, зато приобрел какую-то подчеркнутую резкость, словно перед грозой, и лица людей напоминают пепельные маски.

Это не люди – напоминаю я себе, продолжая целенаправленно двигаться куда-то в глубину обширного базарного поля. Встречаю растерянно озирающуюся семейку типичных массквичей, опоздавших на базар и теперь бестолково слоняющихся между пакующими шмотки торговцами: рыхлый дебелый папа в дорогих очках и демократичном свитерке сотни за полторы; высушенная фитнессом мама, кривоногая, но почти естественно надменная, одинаковые пухлые дети, разряженные звездато-полосатыми клоунами.

Семейка выделяется ярким пятном на фоне базара, крикливо-пестром, но все равно в итоге сером, словно клочок некогда нарядной оберточной бумаги, затоптанный сотнями грязных подошв.

Я прохожу мимо них, почему-то зловеще ухмыляясь, и пухлый папа провожает меня подозрительным взглядом. Тут сон кончился, это очень резко заметно – когда кончается сон и начинается… Не имею термина. Пусть будет «эта хуйня». Пересекаю оставшуюся часть базара и сворачиваю за высоченный забор из блестящего оцинкованного профнастила. На углу куча характерного базарного мусора, я тщательно ее обхожу.

Дом рядом с базаром, это двухэтажная развалюха середины-конца прошлого (опа, а ведь уже позапрошлого) века, чудом затесавшаяся на пустырьке между громадами современных складских терминалов. Пока все точь-в-точь повторяет так называемую «реальность», ни одной придирки не обосновать. Выдвинуть-то можно – чего стоит хотя бы та семейка на базаре, те неживые лица торговцев, глядя на которые невозможно отделаться от ощущения, что они фиолетовые. Но обосновать нельзя; пока что все до одной формальности соблюдены и все четко «в пределах».

Войдя в подъезд, я обнаружил, что дом стоит необитаемым уже давно, не год и не два. Особого удивления у меня это не вызвало, хотя я прекрасно «понимал головой» невозможность такого явления: рядом с большим рынком любое помещение является очень ликвидным и дорогим товаром. В «реальности» такой дом гудел бы от множества людей, ломился бы от невообразимого количества товара; он вмиг оброс бы всякими тентами и курятниками – с шаурмой, с «пазваныт на мишгорот» и скупкой мобильников, на втором этаже пристроились бы минетчицы из «подороже», спали бы в куче вьетнамцы, пару комнат обязательно заняли бы цыгане и их детей постоянно шугали бы приличные молодые люди в очочках, забегая погреться между рейдами по сбору дани.

А тут вялые сквозняки тихо посвистывают в мутных от грязи осколках стекол, поскрипывают приоткрытые дверями, шуршат ленточки надорванных обоев, где-то сыпется помаленьку штукатурка. Постояв секунду на пороге, я переступил его наполовину стертый брус и пошел по темноватому изломаному коридору, звонко хрустя мусором под ногами.

Дом охотно отозвался на мое вторжение, все вокруг ожило, подавая собственный голос – перекликнулись доски коридорного пола, пропустив в подполье штукатурную пыль, а с пошедших грибком стен тут же осыпалась новая; что-то щелкающее пробежало по прячущимся в стенах цепочкам, согласованно обозначив каждый их узел – совсем как состав, поддернутый тепловозом, когда по нему пробегает волна сцепочных ударов; тихонько крякнула ближайшая ко мне дверная коробка, на далекой кухне с коротким фаянсовым бряком улеглась поудобнее кучка битого кафеля.
Несмотря на обилие звуков, тишина стала только острее, я сразу услышал собственное дыхание и далекий стук сердца. Тут сзади скрипнуло – это под собственным весом затворилась входная дверь, тяжелая от промокшего ватина под изорванной искусственной кожей. Обратив внимание, что почему-то стою, замерев и прислушиваясь, я хмыкнул и нарочито шумно двинулся вперед по коридору, бормоча под нос какую-то бессмыслицу.
Полуприкрытая дверь слева по коридору, за ней – жилая комната. Обставлена старой мебелью 50-х годов, чисто, на полу половички, на столе старомодная тяжелая скатерть. Я ложусь на диван, пытаясь умять под голову круглый кожаный валик, но он оказывается частью дивана. Лежу в тревожной расслабленности, ясно чувствуя в середине живота неспокойное тугое ядро своей «военной» силы, того, что помогает мне при контакте с чем-то недружественным, и от этого ощущения чего-то сильного и бесстрашного становится гораздо легче, потому что страх уже затапливает комнату, помаленьку вливаясь из наполненного чужим коридора. Странно, я прошел по нему буквально пару минут назад, и все было нормально, как же все так быстро изменилось. Через пять минут в дверях появляется невысокая белобрысая телка, одетая для работы за прилавком.

Сейчас я немного лирически отступлю, для придания рассказику пущей заковыристости. Надо сказать, что телка эта была весьма примечательной, с предысторией. Предысторию перескажу полностью, хоть и не люблю «раскрывать тему сисек». С другой стороны, это раскрытие не «сисек», а совершенно других вопросов, но выглядит все-таки именно как «сиськи», и потому вызывает у меня раздражение.
Короче, в ранней, очень ранней молодости, живя в Мск, прибился я к табору одного «путешественника», который кочевал с «увлекательными рассказами» о своих хитрожопых путешествиях по всем хлебным местам, зачастую перебегая дорожку чешущим провинцию эстрадным звездам. Ездить с Путешественником было приятно – dolche far niente мгновенно засасывает, когда все достается на халяву, быстро начинаешь считать такое положение дел чем-то естественным, и на мелькающих мимо островах начинаешь принимать бесхитростные дары аборигенов с подобающей милосердной рассеяностью.
Меня сначала здорово удивляла эдакая чисто урюпинская подобострастность принимающей стороны: с какого это перепуга аборигены почтительно подносят мне прикурить и зовут к столу в гостиничных кабаках – ведь я-то не Путешественник, и вообще, если честно, не при делах. Ну, это попервам; когда билеты в следующий Урюпинск мне начали брать уже привычно, я обтерся и уже вполне царственно снисходил к последствиям популярности, и даже начал считать ее своей – как, впрочем, и все члены нашей бродячей труппы. Это было, в общем, неудивительно: вся свита Путешественника синячила не просыхая, и то ли к четвертому, то ли к пятому городу в голове моей установился неизменный алкогольный туман, который уже не особо и реагировал на лишний литр или его отсутствие – я был застойно пьян, и это не проходило.

Жить с туманом оказалось не так уж и трудно, через какое-то время я обвыкся и перестал пробираться по собственной голове наощупь, обнаружив множество альтернативных способов делать разные бытовые штуки, не обоссывать унитазы и поддерживать разговор. Видимо, вследствии этого привыкания я перестал демонстрировать симптомы опьянения, так как то один, то другой челядин Путешественника стали отпускать одобрительные замечания – типа, «влился в коллектив», «научился пить» или «малыш растет».

Именно в таком туманчике я шлепал по теплому коридору между едва торчащими из снега домами, это был какой-то северный город, где люди не особо рвутся на улицу. Мне было очень хорошо: я только что проснулся, было еще рано, часов шесть или даже пять, и к традиционно семичасовому первому залу Путешественника я определенно успевал – не присутствовать на зале у Папы было infamita, Папа очень расстраивался, когда не обнаруживал среди розовых щекастых морд нефтяников или тружеников села какой-нибудь из наших пропитых до благородной синевы физиономий. Кажется, для этого он и таскал нас за собой, мы служили ему некоей точкой отсчета, кусочком насквозь проспиртованной Москвы, в привычном присутствии которой ему было не так тошно в сотый раз повторять обрыдлые враки про северное сияние и дружелюбных американцев.

Шел я из душа, который оказался далековато от помещения, выделенного глупыми газовиками нашей шайке порочных проходимцев. За покрытыми снегом тройными стеклами коридора бушевала Суровая Северная Природа, коридорчик даже немного пошатывало особенно сильными порывами пурги, но мне было плевать на все стихии: они же просто-напросто какие-то там стихии, а я – Целый Охранник Самого Путешественника, чисто, до скрипа, вымытый и со стаканом коньяка «Белый аист» внутри. По возвращении с водных процедур я намеревался найти помощника администратора Гербария и поподробнее разузнать о местной диспозиции, попутно доведя текущую дозу до полулитра.

Но увидеться с Гербарием в этот день мне было не суждено. Коридорчик расширился в квадратное помещеньице, которое я как-то не заметил по дороге в душ. Его интерьер в основном составляли пыльные финиковые пальмы, от которых так тащатся жители Крайнего Севера. В гуще пальм стоял столик и два кресла; видимо, проектируя это расширение, разработчики предполагали – вот идет нефтяник из дома в дом по коридорчику, устал, а тут хоба, пальмы и кресла. Сел нефтяник, почитал журнал «Молодой коммунист», из чего раз – и воспоследовала какая-нибудь польза.

Но вместо нефтяника в кресле сидела в жопу пьяная телка, нерешительно мацающая губами полный фужер (с ресторана сперла, машинально отметил я) водки Popov, полупустая бутыль которой в одиночку отрабатывала натюрморт. Сначала я заметил только размытую водкой помаду и разводы туши вокруг глаз, и немного передернулся от презрительного прозелитского отвращения к «не умеющей пить» нефтянице, на которую без слез не взглянешь с одной бутылки, но… Нефтяница подняла на меня взгляд, и я тормознул, закладывая правый вираж. Ее глаза были… Не знаю, как тебе покажется такое сравненье, меня же оно плющит уже двадцать лет.

Короче. Представь целое поле трупов, до горизонта. Температура выше нуля, а трупы от двух недель и старше, причем трупы не бытовые или криминальные, а военные, то есть претерпевшие много плохого.

Представил? Вот такие глаза у всех остальных баб. В них черви. А ее глаза были на среднебабском фоне как две маленькие девочки-гимнастки, еще пухленькие, но уже с волшебной ловкостью владеющие своими телами. Они синхронно делали свои гимнастические упражнения, а теперь устали и сели передохнуть, не замечая ничего вокруг себя, не касаясь всего этого смрада, нестерпимого, как бодяжные духи «Пуазон» на санитарке полевого морга.

На моей красной от кипятка шее болталось куцее вафельное полотенце из прошлого города, найти себе свежее я еще не успел. Все остальное было вполне look in, реально маскоффское и безумно по пролетарским стандартам дорогое, прикинут я был «не хуже» попугаев из палаток на Никольской, славившихся самыми ебанутыми ценами на всю столицу – и оттого был свято уверен в собственной неотразимости. С видом начальника местного главка я подошел к столу, упершись срамом в столешню таким образом, чтоб яйца оказались лежащими на столе. Телка опустила глаза в фужер, вынула, поглядела на мои яйца и снова подняла взгляд.

Что-то я ей тогда прогнал, сейчас уже не упомнить; смысл, понятно, был единым на все времена: слышь, тело женское, а пойдем-ка я тебя где-нибудь нагну. Тело плаксиво отбило подачу самым традиционным приемом – ща, поломаюсь, ты быстренько поймешь мою гордую и страдающую от низости мира душу, и пойдем.

Приличия с трудом поднялись и потребовали заплетающимся языком: «Па-ни-мание д-души ср-р-разу не пл… пр… пра-ис-ходит. Ик. Надо… Надо это. Чтобы сначала па-си-деть. Немного. Вот.» Они были полностью правы – ну да, ну как вот так вот сразу, надо хотя бы минут пять, хоть по разу замахнуть – отчего мы с телкой сможем считаться собутыльниками; и хоть что-нибудь сказать – а вот уже и собеседники. А собеседничающим собутыльникам уже вполне прилично забуриться куда-нибудь и перепихнуться; как бы даже и положено.

Я присел напротив, вытащил фужер из ее вялой и мокрой от водки руки, и хорошенько прихлебнул. Занюхав шампунным полотенцем, поднял бутылку, чтоб поухаживать за дамой, но боковое зрение просигнализировало – ой смотри, как бы не рухнула, и я опасливо покосился на тело: дойдет ли?

Тело дошло, мы куда-то пошли и как-то попали в номер к эстрадникам, обирающим пухлый северный народец на свой потогонный манер. Удивительно, но между нами были вполне братские отношения, копейки тогда еще не заслонили вольное солнце артистам оригинальных жанров, и мы, пересекаясь во всяческих Когалымах, Ухтах и прочих экзотических Ноябырьсках, радостно приветствовали друг друга налитыми до краев гостиничными стаканами. Понятно, что это не относилось к нашим спесивым фронтменам; алкогольное братство объединяло главным образом денежных, костюмных и приборных людей – туда же относился и я, как бы охранник.

Меня с телкой встретили как брата, тут же отметив, что «мадемуазель (м-м-мадам-м! – поправила телка) еле держится, но все равно молодец», и предложили не занимать попусту сидячих мест, а уложить мадемуазель на стоящую почти посреди помещения койку, окруженную почему-то тумбочками, а самому «сесть там где-нибудь». Так я и поступил — положил телку на бок и накрыл покрывалом, предусмотрительно стянув трусы на колени. Похотливо поиграв смуглой ямкой между полужопий, телка вытянула губы трубочкой и довольно громко захрапела, одарив меня последним взглядом, разорвавшим мой мир надвое.

Потом была пьянка, хотя отчего «потом», пьянка у эстрадников не прекращалась; видимо, просто подтянулось подкрепление водкой и живой силой: стало как-то очень много народу, по комнате, одна половина которой была почему-то на полметра выше другой, ходила Полузвезда Девяностых и пыталась «наиграть» что-то на какой-то блестящей музыкальной хуевине, но напускала в хуевину слишком много пьяных слюней, и они неприятно булькали в сложной мешанине никелированных трубок. Я с кем-то разговаривал сначала на одном конце койки, потом позвали пить на другой, потом мы с кем-то о чем-то горячо разорались, и почти все это время я не вынимал одну (не помню, какую) руку из-под покрывала, терзая горячую мякоть мадемуазелькиной пизды, благодарно покусывавшей мои пальцы.

Потом стало потише, на низкой половине выключили свет, проснулась Полузвезда и стала спросонья неприятным голосом понтоваться перед другой полузвездой, приятной спокойной телкой, которая все время тихо-мирно забрасывалась каким-то цветным напитком в единственном кресле – остальной народ валялся на койках, сидел на тумбочках, полу и подоконнике. Все как-то осовели, и я прилег к моей телке, накрывшись углом покрывала, и незаметно для всех присунул.

Это было абсолютно лишне. Все и так уже случилось, и трахаться было совсем необязательно. С этой секунды из моей траектории вынули стержень, и моя карьера приживала-«охранника» при Путешественнике рассыпалась сама собой – я резко и бесповоротно выпал из их воздуха, стал пустым местом; вся его челядь, словно очнувшись от наваждения, вдруг перестала понимать – кто я, что тут делаю и зачем вообще нужен. Удивительной, доложу я вам, остроты ощущение: твоя экологическая ниша без всяких видимых причин вдруг стремительно зарастает, безразлично выталкивая тебя не куда-то на другую траекторию, как это бывает в «нормальных» случаях, а в пустоту, в никуда, и ты скользишь по внезапно наклонившейся обледенелой палубе, едва различая неподвижные фигуры Остающихся, мелькающих рядом с тобой все быстрее и быстрее. Мне кажется, что только в те часы стремительно уходящей из-под ног жизни я точно понимал – что такое этот «я», и этот «я» был таким малознакомым, что от взгляда в случайное зеркало на душе становилось пусто и жутковато.

Все это произошло так резко, что не успел я опомнится, как оказался сидящим на корточках у свежепокрашенной стены касс новенького Сургутского вокзала, в компании довольно прилично выглядящих бомжей. Хрен знает где промотылявшись несколько навсегда потерявшихся дней, я очнулся от миролюбивого бомжевского лопотания, похмелья и собственной вони.
Но это все неважно, и, по большому счету, рассказано здесь чисто к слову. Важно (для меня, конечно) вот что: когда я дал одному знающему человеку посмотреть этот кусок, он засмеялся и сказал вот что:

— Улым, у тот баба глаза был как другой жызень, да?
— Точно! – ошарашено выдавил я: именно это сравнение крутилось у меня на языке два десятка лет.
— Ты его ебал, потом он спал, и ты его глаза больш не видел, да?
— Да, точно. – снова удивился я, потому что эти слова подняли из моей памяти кусок, который она скрывала от меня все эти годы. – Точно! Она как-бы все вниз смотрела, не прямо! А почему? И ты это откуда узнал? И она зачем это? Это ведь что-то значит, да?
— Этот знаешь кто был? – оборвал мою трескотню знающий человек, и с пришедшим полу-пониманием сердце мое провалилось до пят, превратившись в мокрую ледышку. Я едва не скрючился от нахлынувшего ужаса, и с огромным трудом вытолкнул чуть ли не по буквам:
— К…Кх… Кх-х-то?
— Это был аждаха .

В наших местных сказках аждаха – это дух. Не сказать, чтоб совсем уж злой, но и не добрый; он исполняет в сказках вполне типичные повинности, которые волею вралей-пересказчиков несут сказочные волшебные существа всех народов. То есть он может как помочь, так и малость поднасрать, смотря что ему вздумается и смотря как к нему подойти; однако вопрос «а как же надо подходить» к аждаха и зачем вообще это нужно, собирателями фольклора зафиксирован не был, а настоящие сказки, увы, пресеклись давным-давно, и старухи рассказывают (если так можно сказать, потому что ни фига они уже давно не рассказывают) свои же народные сказки в некогда адаптированном для печати изложении. В общем, о важном, о сути — старухам фольклористы просто не рассказали, да и сами рассказчики навряд ли что-то знали о сути: к добру ли, к худу, но духи не пасутся стадами у каждого родника.

Когда это нужно, аждаха приходит сам. Когда ему что-нибудь нужно от какого-то человека, он выглядит симпатичной телкой или змеей, встречающей одинокого джигита у ручья либо родника. Сказочники давно утратили то зерно правды, которое когда-то попало им на язык, и по сказкам аждаха иногда даже эволюционирует в эдакого мега-аждаха, типа как одна змея превращается в пучок сросшихся змей.

С одной стороны, здесь вроде как нет ни слова вранья, но с другой – здесь перемешано в кучу столько всякого, что смысл теряется безнадежно. Кроме того, собиратели фольклора, записывавшие болтовню «диких» народов, действовали преимущественно в насквозь приличном 19 веке, и оттого здорово подретушировали некоторые бесхитростно передаваемые им детали. Грех осуждать их за это, ведь люди были тогда довольно чопорны; однако зачастую с «ненужными скабрезностями» выплескивались и довольно важные вещи, ведь фольклористам вообще свойственно путать суть сказок с их антуражем. Например, они не стали записывать, чем же принявший вид смазливой бабенки аждаха так привлекал древних батыров, хотя тут нет никакого секрета: аждаха любит и умеет сосать. Понятное дело, тут нет ни капли общего с сексом; однако для потерпевшего, не знакомого с истинным положением дел, это выглядит мастерски исполненным минетом.

И вот я снова вижу перед собой именно ту мамзельку, хотя чисто внешне на ту она нисколько не похожа, она выглядит типичной базарной девкой, на раскинувшемся вокруг базаре таких полно – в спортивных штанах и бейсболках, настороженные и загорелые, они сидят в каждом контейнере за грудами детских платьиц и пирамидами коробок с чудо-пятновыводителем. Теперь она выглядит совсем иначе, но я без малейшего сомнения знаю, что это пришел аждаха. Причем он вовсе не является частью того грозного и чужого, что появилось откуда-то само из себя и наполняет сейчас коридорчик. Аждаха настолько одинок и холоден, что не может быть чьей-то частью, он одинаково легко прокалывает собой что сон, что так называемую реальность, ему нет разницы.

Белобрысая баба проходит в комнату, глядя на меня своими невозможными («как-другая-жизнь», лучше и впрямь не скажешь) глазами и улыбаясь, отворачивается, роется в желтом шпонированном серванте 50-х годов.

Пока она здесь, накопившееся в коридоре не может сюда проникнуть, а поэтому злится (в том числе и на меня – понимаю я с проваливающимся в живот сердцем), и медленно текущей злобой потихоньку выдавливает из коридора остатки прежнего воздуха. Ему там больше нечем заняться, пока я прячусь в этой комнате с отваливающимися обоями. Лежа на диване, я с заторможенным спокойствием полного отчаяния смотрю на изящно выгнутую спину белобрысой, ее майка вылезла из шортов, и на загорелом бархате кожи видны нежные бугорки позвоночника.

Я и с ужасом, но и со сладостной надеждой понимаю, что наша встреча просто так не закончится: сейчас меня ждет наслаждение, самое острое из доступных органам чувств, за которым последует смерть. Сам аждаха меня не тронет, у него и в мыслях такого нет; меня сожрет то, под чьим давлением потрескивают стены и скрипит в коридоре приминаемая пыль, весь коридорчик наполнен этим странным текучим злом, не имеющим ни формы, ни плотности, зато страшно тяжелым: я слышу, как от давления его прозрачной туши тихонечко постреливают лаги, на которые настелен пол. Этот Кто-То просто увязался за аждаха, в надежде подобрать то, что аждаха выдернет из моего мира в ихний. Для меня прикоснуться к аждаха по своей воле — означает мгновенно разрушить ту тончайшую пленку, что окутывает меня и не дает контактировать со мной всем тем, кому этого почему-то хочется. Я могу пробить эту сияющую скорлупу только сам, и это равносильно смерти, но я знаю, что не смогу сопротивляться и обязательно сделаю это. Прямо сейчас.

Аждаха оказывается рядом со мной на диване; я поворачиваюсь на бок, чтобы дать ей место рядом с собой. На телке уже исчезла одежда, я с благоговейной нежностью провожу ладонью по талии, въезжая на шелковистое персиковое бедро. В то же время я с ужасом и с полным спокойствием понимаю, что время моей жизни подошло к концу. Я оказался не там, где надо; и умудрился выбрать для этого самое неподходящее время.

На мгновение вижу себя идущим сюда по базару: серые лица торговцев, создающие почему-то нестерпимое ощущение, что на самом деле они фиолетовые; серые облака над рядами, тревожный, дерганый ветер, та парочка массквичей, она еще вдалеке, и детей скрывают прилавки – я все знал уже тогда. Я знал, куда я иду, и чем это кончится. Мне вдруг становится беспощадно ясно – почему так вышло, как вообще я «думаю», что это такое, как работает и почему оно работает именно так. Оказывается, все мы всегда в точности знаем, что и как будет через минуту, завтра, всегда. Знаем всем собой; как точно знаешь, что «чайник – горячий», когда схватишься в задумчивости без полотенца, бросишь, и с матерным воем прыгаешь по кухне, выставив перед собой краснеющую пятерню.

Моя ладонь замирает на бедре аждаха — я совсем не боюсь смерти, меня не пугает ни процесс, ни результат; мне жаль вот этого хрустально-чистого понимания, потому что как только я умру, ему станет негде жить и оно исчезнет. Эта жалость не пассивна и не соплива, она весела и безразлична – и, оказывается, куда-то ведет! Застыв на секунду в положении полного равновесия, я вдруг понимаю, что могу скатиться из него куда угодно. Вообще куда угодно; я, оказывается, вовсе не тряпичная кукла, которую может растерзать любой желающий. Расклад мгновенно меняется. По силе ощущения это сравнимо с тем, что, по идее, должен чувствовать осужденный на смерть – и уже поставленный к стене, слышащий щелканье досылания, — и вдруг ставший командиром своей же расстрельной команды.

Это мой выбор, и мне решать, как я распоряжусь всем вокруг меня. Аждаха уже исчез — он слишком чужой, он чужой везде; а вот все остальное передано мне в удел тем самым неожиданно вспыхнувшим пониманием. Весь этот на мгновение сложившийся мир — в полной моей власти. В том числе и Плохое, уже открывшее и дверь и прошедшее в комнату в виде плотного мужичка за пятьдесят.
Несмотря на лето, на нем меховая безрукавка и драповая кепка. Он сердито прошел в комнату, не глядя на меня, и роется в том же месте серванта, где копался аждаха. Его недовольное бурчание вызывает у меня тот же мимолетный комплекс ощущений, что и ежеутренний проход мимо вахтера, когда я подымаюсь в свой рабочий кабинет. Вахтер этот нет-нет да порыкивает на меня, но я-то снимаю два этажа из трех, и могу, в сущности, выкинуть его с застеленного нагретой телогрейкой стула в любую минуту. Или позвать задолжавшего мне мента и организовать этому мужику полгодика СИЗО – с тяжким паром в переполненной хате и липким страхом, не отпускающим даже во сне. Или вообще дать денег отморозкам, и его увезут в багажнике далеко на болота и засунут под холодную кочку, хоть с пробитой башкой, хоть с выпученными от ужаса глазами.

Но я не делаю этого, потому что четко знаю: приведя продавать брата своего, я окажусь на невольничьем рынке. А его сила больше моей, и, имея в мыслях продать кого-то, ты совершаешь огромную ошибку – заходишь на этот базар, автоматически становясь не только продавцом, но и товаром. И запросто может выйти, что ТЕБЯ — купят раньше, чем У ТЕБЯ.

Поэтому я оставляю в покое Плохого и начинаю возвращаться к себе, к отправной точке своих путешествий никуда, но мимолетное любопытство, одно из многих, тлеющих на краю сознания, вдруг неожиданно раздувается в то главное, что определяет мои поступки: мне становится интересно, откуда пришел Плохой. И я делаю что-то такое, что позволяет моему телу найти след Плохого и нырнуть по нему в те места, откуда он сегодня появился.

Для меня это выглядит, как выход в невесть откуда появившуюся дверь, которой на этой стене комнаты раньше не было. Выходя, я краем глаза замечаю мутный сгусток пыли или дыма, в который превратился Плохой, утративший форму пожилого крепыша в безрукавке. Он неподвижно замер посреди остающейся за мною комнаты – мне откуда-то становится доподлинно известно, что Плохой не сдвинется с места, пока я не сойду с его следа.

Дверь открывается на пыльную солнечную улицу, кишащую суетящимся народом. Я сразу чувствую, что тут совсем другой воздух: он полностью чужой, это место страшно далеко от всего, что я видел до сего дня. Здешний воздух привычен к адской жаре, хотя конкретно сейчас не очень-то и жарко. Я не знаю, как я выгляжу, но понимаю, что именно так, как выглядит в этом жарком мире Плохой. Даже более того – я сейчас в некотором роде им и являюсь, оставаясь собой внутри его формы.

Мое появление вызывает у местных нечто типа привычной паники. По характеру реакций местного народа я понимаю – они опознали меня как источник привычной, не такой уж редкой, но и не совсем обыденной смертельной опасности, с которым должны справиться специальные люди. Местные убегают не совсем; отбежав на расстояние, которое, видимо, считается у них безопасным, они остаются наблюдать, как же специальные люди будут со мной справляться.

На несколько мгновений устанавливается хрупкое равновесие. Я смотрю на местных, переводя любопытный взгляд с одного на другого, на пыльную колею, на двухэтажные низкие дома из чего-то типа самана. Все вокруг очень похоже на какую-то то ли китайскую деревню, то ли городскую махаллю где-нибудь в Ургенче.

Но вот появляются и «специально обученные». Я как-то прошляпил момент их появления, и обратил на них внимание, когда они уже окружили меня, стоящего вплотную спиной к стене. Это были взрослые парни, лет по тридцать-тридцать пять, ловкие и решительные. В руках они все, кроме двоих старших и одного с каким-то деревянным ящичком, держали странные инструменты, с полутораметровыми деревянными рукоятями и металлическими рабочими частями, напоминавшими большие крюки, которыми пользуются хирурги. Как я понял, инструменты эти нужны для фиксации, прижимания к земле пойманного Плохого. По повадке этих парней было заметно, что они изо всех сил стараются исключить прикосновение ко мне. То есть, к Плохому. Видимо, это было чревато чем-то нехорошим.

Напряженно выставив перед собой крюки, специально обученные начали осторожно приближаться, и я едва не сдох со смеху, глядя, как серьезно они со мной борются. Смеялся я без участия тела, в котором сидел, и его неподвижность привела борцов в некоторое недоумение: я заметил напряженно-вопросительные взгляды, которые «прижиматели» бросали на одного из командиров. Похоже, нетипичное поведение Плохого здорово выбивало их из колеи – прибежав делать опаснейшую и очень нужную работу, они никак не ожидали, что Плохой будет просто стоять у стенки и мирно глазеть на своих ловцов.

Наконец, командир подал незамеченный мной знак, и ловцы отступили, опустив свои прикольно выглядящие орудия лова, «держалки», как я их окрестил. Командир выступил вперед и пристально всмотрелся в меня, стараясь не встретиться взглядом. Видимо, он решал, как быть дальше.

Не оборачиваясь и стараясь не спугнуть меня резким движением, командир произнес какую-то длинную фразу. Я понял, что он собрался рискнуть и забороть меня без непременного для таких случаев распяливания по земле (или стене) с помощью своих неуклюжих орудий.

По команде второго командира чувак с деревянным ящичком поднял его к груди и распахнул в мою сторону на манер трельяжа. Внутри оказалась какая-то странная приспособа, сложная мешанина из неподвижно закрепленных зеркал и зеркальных же многогранников, приводимых во вращение с помощью шарманочной ручки, торчавшей из боковой стенки ящичка. Чувачок, побелев от напряжения, принялся медленно накручивать эту ручку, и шаг за шагом приближаться ко мне. Второй командир помогал ему, придерживая ящичек на весу и направляя его аккурат мне в морду. Первый командир страховал их от возможных моих движений, и по его лицу я понял, что в случае, если что-то пойдет не так, именно он рискует больше всех. Когда ящичек с вращающимися зеркалами был придвинут к моей морде вплотную, на расстояние в половину вытянутой руки, к напряжение на лицах ловцов добавилось неуверенное торжество – судя по всему, у Плохого в такой ситуации вариантов не оставалось.

Не зная, как ведут себя Плохие, угодив в такое положение – то ли проваливаются сквозь землю, то ли взрываются, обдавая все вокруг едкой оранжевой слизью, то ли рвут на груди тельняшку с криком «Всех не перевешаете!» — я почел за лучшее вывалиться из этого дурацкого мира, и, едва этого захотев, почувствовал, как стремительно зарастает место в чужом теле, секунду назад без проблем меня вмещавшее.

Вернулся я через сон, спустя что-то около пятнадцати-шестнадцати лет с того момента, как уснул в зале ожидания на Ярославском вокзале, где начал смотреть этот сон про дом на базаре. Раньше бы я свернул себе набок мозги, пытаясь понять – как так, уснул в 93-м, проснулся в 2008, как это возможно? Это сон мне снился столько лет, или наоборот, мне приснилась вся моя жизнь за все эти годы? Но сегодня меня это волнует не больше, чем счет того футбольного матча, за которым пытался следить, засыпая на тогда вокзале. Правда – и то, и это. И еще вон то. И вон то, и пятое, и десятое, и шашнаццатое. Правды на свете столько, что хватит даже самому жадному, и еще минимум столько же останется.

Заебла уже эта религиозная тематика

26 апреля 2009

Но хуй от нее отъебешься.

Жжот брат мой во Ктулху Степан: …если мы верим в Бога, то мы признаем и возможность общения с ним (напр в молитве).

Ну как тут не подъябнуть.»Признают» оне, вон оно чо. Без ихнего «признания» как будто че-то поменяется :)

Есть мнение: когда человек начинает «верить в Бога» — он начинает ломиться в открытые ворота, все дальше и дальше отдаляясь от того, чего он как-бы хочет.

Потому что есть мнение, что вот ты живешь, и вокруг тебя происходит разное, так оно и есть то, про что у «верующих» принято пафосно выражаться всякими пафосными выражениями.

Хочешь попиздеть с Богом? Да гавно вопрос, Степан. Пизди хоть запиздись — Он вот он, никуда не делся, только ты Его нихуя не слушаешь, тебе некогда, тебе надо Православие от злых татаровей позащищать.

Но есть один момент. Вот часто слышу про «общения с ним (напр в молитве)». Хотя все доступное человеку «общение» — оно заключается в «послушать и попытаться вкурить». Все на этом.

Потому что ТЕБЕ — надо помалкивать, ведь хули ты можешь сказать — Ему? Правильно, нихуя. Скромнее надо быть, Степ.
Что ты можешь Ему — СКАЗАТЬ? Он в курсе за весь движняк, это я тебе сто пудов говорю. А завтрашние анекдоты Он знал уже тогда, когда еще не было слова «анекдот».

Выходит, ты можешь Ему сказать только про себя, КАК ТЫ СЕБЯ ПОНИМАШЬ, и свою жызнь, которую Он тебе от широты душевной подогнал.
Можно проснуться и сказать «Я — тупорылый дурачок, и поэтому считаю, что Тебе нужен от меня убогого какой-то движняк. Пойду-ка я богоугодное посовершаю».

Можно сказать другое. «О, ништяк, опять утро. Здорово. Как сам, все пучком? Это заебись. Лады, попиздил я своими делами займусь, а Ты эта, страхуй ежли чо. Косячить если начну — поправишь, ништяк?»

Первый вариант поведения угнобит тебя ФОРМОЙ. Ты будешь по жизни в непонятках, «богоугодно» ли отъебать чужую жену или убить человека. Хотя сам прекрасно чувствуешь, что это — по ситуацыи. Иногда — смертный грех, иногда — хоть премию выписывай. За одно и то же.

В этом главный косяк любой ФОРМЫ — мир в нее не лезет, хоть выебись. Пробуя жить по ФОРМЕ, ты НЕИЗБЕЖНО оказываешься тупым косячником. Пробуя исправить свою косячность ФОРМАЛЬНЫМИ методами, ты напарываешь еще больше косяков, и становишься окончательным дураком. Нахуя все это надо тебе — непонятно. Еще более непонятно, нахуя это все надо Ему — ради которого как бы и делается.

Второй вариант сделает тебя внимательным. Когда ТОЧНО ЗНАЕШЬ, что все вокруг НЕ ПРОСТО ТАК, что это «все вокруг» и есть этот самый «Бог», ты начинаешь сечь поляну, и через время втыкаешь, что — ебанарот, а ведь в натуре, все вокруг как бы шлет тебе всякие маяки.

Кури, Степ — ты сечешь поляну САМ, без принуждения, не из-под палки, не «чтобы грех не совершить», причем все это протекает весело и интересно, как всегда протекает все правильное. И доходит, что вот эта вся хуйня, которая является твоей жызнью — она и есть «общение с Богом». И что для этого нахуй не нужны никакие слова, никакие златорубероидные офисы с бородатыми портретами, не нужны другие члены фанклуба Иисуса Иосифовича, нихуя для этого не надо.

Для этого не нужно ровным счетом ничего — кроме тебя и твоей свободной воли.

Пошли на хуй форму, она чужая и бесполезная.
Если ты забудешь слова, которые нужны тебе для «общения с Богом», ты наконец заткнешься и начнешь слушать. И буит тибе щястье.

Чудо

18 апреля 2009

Во всех новостных лентах, которые читаю, попалось одно и то же сообщение: Благодатный Огонь таки сошел. Все, понимаешь, замерли в ожидании — низойдет, не низойдет? Но он не кинул, сошел. Чудо, че еще сказать.

Это чудо, кажется, происходило уже тыщи полторы раз — если, конечно, верить календарям.

Может, я какой-то особо тупой, но мне не очень понятно все это.

Это на самом деле какое-то чудо: как так, отчего вроде бы взрослые и вроде бы разумные люди позволяют делать из себя баранов.

Потому что только баран может позволить развести себя на такой мякине. Человек такие штуки делать с собой не позволит. Если начать впаривать это нормальному человеку, то нормальный человек поинтересуется многими аспектами шоу, причем начнет с самого начала, задав несколько вопросов, которые так удобно считать «глупыми»:

Вот вы говорите, «Благодатный огонь». Благо-датный. Дает благо, то есть. А какое конкретно благо он дает? И кому персонально? А сам праздник, он ведь не праздник зажигания огня непонятно от чего. Он имеет название — Песах, и историю происхождения. Скажите, а с какими целями это событие нужно праздновать?

Евреи свои даты празднуют — пусть, это их дело; ну а нам-то это зачем? Да еще в организованном порядке? Или «есть мнение», что стоит держать нос по ветру? Че, нравится, когда бараны «празднуют» своесобственное принесение в жертву, ага?

Думается, не получит нормальный человек ответов на сии вопросы — ни от пастухов сего стада; ни, тем паче, от самих баранов. Пастух только досадливо цыкнет зубом, а попытки баранов позащищать эту «свою» акциденцию не вызовут ничего, кроме сочувственного сожаления.

Но это нормальный человек. Человек же, умудренный хотя бы небольшим опытом самостоятельного различения мнящегося, задаст еще более глупые вопросы. Приведу токмо один, ставший традиционным — во избежание перебора с концентрацией глупости в одном посте: А кому дачку-то загоняем, пастушки-охотнички? Доезжает нормально, да? «Не свернется и не забродит», ага?

Но на сии вопросы ответов лучше не получать, тут уж не до ответов; тут трамваем бы не переехало — прямо посреди собственного огорода в частном секторе, такое ведь тоже бывает.

В общем, с Песахом, уважаемые дамы и господа. Ну и лучшая, ящетаю, Пасхальная открытка в этом сезоне:

Поиск по сайту:





Карта сайта