Беркем аль Атоми





Берия (начало романа)

15 декабря 2008

Человек тяжко спрыгнул с коня, которого почти всю дорогу пришлось вести в поводу, а кое-где и нести на плечах: дорога на вершину непосильна для лошади. Непосильна она и для человека, но не для всякого. Сумевший достичь вершины подошел к краю и замер в покойной позе, засунув гудящие руки за пояс. Отсюда очень далеко видно, Ёйуглун самая высокая гора в этом хребте, первом встающем из тайги хребте огромной горной страны, Головы Мира.

— Я стою на плече Мира. – подумал вслух человек, рассматривая тающие в метельной дымке пологие горы на другой стороне долины.

Вернувшись к напуганному, но старающемуся не выказать недостойного чувства коню, человек шлепнул его по шее и протянул ладонь под самые губы. Конь облегченно зажмурился и схрумкал что-то маленькое, но, судя по всему, очень вкусное – когда он снова открыл глаза, его уши уже не прижимались, и глаза не косили. Человек тем временем развязал суму и достал несколько перекрученных сучьев. Видимо, он был силен: толстый кедр ломался в его руках, словно хрупкий стланик. Разведя костер, человек расстелил у костра кошму с одной стороны, а лисью шкуру с противоположной, и достал из другой сумы треногу с котелком, из которого виднелся узелок: судя по всему, он намеревался приготовить чай.

Через некоторое время чай был готов – в жирном верблюжьем молоке расходился ароматный улун и редкая розовая соль из далекой страны Соо Тян. Человек стряхнул с рук остатки действий и сложил их перед животом, отрешенно замерев.

Ветер стих. В неожиданной тишине всхрапнул конь, сначала вопросительно, и тут же, без паузы, яростно. Но действовать без воли хозяина не решился, и только нервно переступил, разбрасывая мелкие камешки. Человек встал, и ему сразу бросился в глаза волк, стоящий на пустом склоне в сотне шагов ниже вершины.

Человек поклонился волку, и приглашающе попятился к костру, обеими руками указывая на лисью шкуру, расстеленную у огня. Волк постоял еще немного и исчез, а в паре десятков шагов от костра появилась старуха. Человек опешил, но продолжил приглашать ее к огню склоненной головой и протянутыми к гостье ладонями. Старуха, гримасничая, сделала несколько коротеньких шажков и оказалась у огня. Худая и крохотная, не выше мальчика, она казалась высохшим в пустыне трупом, который не нашли ни птицы, ни звери. Даже непрерывно двигающееся лицо казалось мертвым: только глаза, словно вобравшие в себя всю яркость пламени, походили на два алмаза, сверкающих посреди червивой каши.

— Великая Мать, я предлагаю тебе угоститься чаем.

Старуха расхохоталась, перебирая темно-коричневыми пальцами, на каждом из которых сверкал камень в массивном кольце.

— Я такая же «мать», как ты. – засмеялась старуха, и неуловимо перетекла в тело юной девушки с пунцовыми щеками, ребенка, грозного воина – да таким свирепого, что рука человека сама собой стиснула рукоять кинжала, и вновь стала старухой в ветхом багряном рубище.

— Как твое имя? – едва удерживая голос ровным, спросил воин.

— Тенри освободил меня от имен, Темуджин. Еще до рождения Ёсугэя.

— Ты знала моего отца?

— Хорошо, что ты сделал чай, давай попробуем его.

Старуха протянула человеку невесть откуда взявшуюся в ее руках чашу, белую и тонкую, как первый лед на реке. Человек почтительно принял ее невесомую скорлупу грубой ладонью и наполнил кипящим чаем, с поклоном возвращая чашу гостье. Старуха схватила чашу, и подняла ее выше головы, восторженно глядя, как тает в морозном воздухе ароматный пар. Затем, расплескав парящую жидкость во все стороны, старуха открыла беззубый рот и уронила в него несколько оставшихся капель. Удовлетворенно утеревшись рукавом своего багрового рубища, старуха тихонько рыгнула и вперила свои отражающие костер глаза в человека. Тот, хоть и был самым храбрым воином в мире, с пронзительным неудовольствием ощутил, как мясо покидает его разлетающиеся во тьму кости, кровь стремительно впитывается в скалу, а на месте его тела остается лишь колеблемый дрожанием воздуха парок, и этот парок можно сдуть безо всяких усилий; и это неудовольствие от внезапно наступившей полной беспомощности было очень, очень близко к страху.

Человек сделал то, что обратно усилию, и сумел остаться спокойным. Незаметно тело вернулось, воин напряг и расслабил мышцы спины – да, тело снова в его распоряжении. Подавив новую вспышку, теперь уже радости, человек внезапно понял: радость и страх одно и то же. Нет никакого смысла потакать им, когда можно сохранять покой – он и страх, и радость, и… И много чего еще – заметил человек. Да. Над этим надо подумать.

— Ты сделал хороший чай. – прошамкала старуха, подымаясь. – Вот. Возми то, за чем пришел.

Так же ниоткуда, как и чаша, в руках старухи появилась овальная дощечка, черная от жира и грязи. На ее поверхности змеился беспорядочный узор из неглубоких ямок, напоминающий конские следы у водопоя. Человек принял досочку обеими руками, и его руки просели от неожиданной тяжести маленькой вещицы. Старуха вновь засмеялась, сводя и разводя руки с быстро шевелящимися пальцами.

— Тяжело, глупый мальчишка? Не урони, а то ёнхо подшутят над тобой! – насмешливо прикрикнула старуха. – Им не нравится, когда Дом ёнхо валяют по земле, даже по такой!

Воин побагровел – никто не смеет… Но и это тоже глупость. Покой. Разницы нет – Мир, я. Сила в моих ладонях. Покой.

— Покажи. – воин повернулся к старухе, напряженно глядя в ее безмятежно переливающиеся костром глаза.

— Тебе придется накормить их до заката. Каждого. Иначе их не развеет с наступлением ночи, и они останутся здесь. Ты сможешь?

— Да.

— Смотри.

Воин не успел заметить, как вновь оказался стоящим на краю кручи. Реки больше не было – теперь долину от края до края наполняла масса воинов, неподвижно восседающих на перетаптывающихся неспокойных конях. Под серым рассветным небом тускло блестело оружие и нарядные сбруи, среди рядов конницы чуть более яркими пятнами выделялись предводители сотен и тысяч.

— Да… — выдохнул воин, жадно обводя глазами войско духов.

Все сбылось. Теперь ни возврата, ни отклонений быть не может. Теперь он точно знает все, его Путь лежит перед ним прямой, как стрела, и воля Неизреченного будет исполнена – до жалкой песчинки из последнего кирпича последнего города, до последней капли крови, которую он выльет к его ногам, разорвав горло миру, переставшему походить на Мир. – Да.

Воин снова оказался сидящим у костра напротив старухи. До обрыва было несколько десятков шагов, но воин знал – всадники никуда не пропали, они так же стоят и ждут. Ждут его воли.

— Как я смогу вернуть их… туда, откуда они пришли?

— Приходи сюда, и вложи Дом ёнхо мне в руки.

— Как я найду тебя?

— Я буду здесь.

Воин проглотил вертевшийся на языке вопрос, и кивнул – с людьми Той Стороны всегда так. С самого Оол Хона, где он собственноручно отковал свою душу – прямой меч Домголдо, люди Той Стороны ни разу не обманули его, хотя обещали порой такое, чего без смеха не станут слушать даже дети в полколеса ростом. Однако все выходит по их словам. Их слова не расходятся с делом, они верно служат Неизреченному. А теперь послужит и он.

Воин выпрямился, благоговейно протягивая в сторону восхода дощечку, ставшую невесомой.

— Я Темуджин. Я беру Твою силу, чтобы исполнить Твою волю.

Началась эта история с телефона, по которому он якобы несколько раз поговорил. Телефон стоял на вахте одной госконторы, в которой Реуцкому частенько приходилось бывать по работе, и как-то раз, дожидаясь замешкавшегося наверху напарника, он непроизвольно разговорился со старой бабкой, вязавшей на вахте. Хотя какой там «разговорился»: скорее, оказался адресатом одного из потоков сознания, какими частенько истекают старые люди, не особо заморачиваясь реакцией и полностью удовлетворяясь фактом наличия слушателя, пусть даже чисто номинального. Сперва бабка, отложив розово-пухлую чепуховину, принялась робко впаривать Реуцкому какую-то посуду для микроволновки и еще что-то, но, быстро утомившись безуспешной коммерцией, решила просто поговорить с культурным молодым человеком. Не претендуя на дуплекс, бабка, вновь принявшаяся за свое вязание, уютно журчала под ухом, и Реуцкий, сначала поставивший кофр на дермантиновую банкетку возле бабкиного стола, тоже как-то незаметно оказался сидящим. От стены в затылок полз нутряной бетонный холод, по полу крепко тянуло морозцем из беспрестанно хлопающих дверей – народ сновал туда-сюда очень часто, в здании арендовало офисы множество мелких конторок.

Вытянув ноги, Реуцкий сразу обнаружил, что хваленые мартенсы все же промокли, и теперь сырые носки мстительно делились со всем телом промозглыми спазмами, от которых не избавиться до самой ванны, …слава Богу, последний клиент, а то б точно заболел. Блин, еще в этот сраный офис тащиться, как будто завтра нельзя сдать, да и че там сдавать-то, ноль-ноль да хрен вдоль… Но тащиться все же придется – новый напарник Реуцкого с первого дня проявил нехарактерную для наших широт прусскую педантичность, и Реуцкий сначала всерьез подозревал его в желании прогнуться перед менеджером сервисного отдела, но жизнь показала – Левинсон нормальный парень, разве что малость положительный – ну да кто нынче без косячка; главное, в Левинсоне не чувствовалось ставшей почти обязательной в наше время гнильцы, а это Реуцкий считал главным. …Да че он там завис?! В сортир, что ль, заскочил?.. – с раздражением подумал Реуцкий, разминая под носом сигарету – выходить на улицу страшно ломало, а ключи от их разъездной нексии остались у Левинсона. Тут его сознания коснулся размеренный бабкин голос, все это время, оказывается, бормочущей себе под нос:

— …да хучь сам Сталин-кровопиец, ему сто лет в обед, нашел себе «це-е-енность»… — бабка язвительно пересказывала скорее всего так и не состоявшийся диалог с кем-то из своих руководителей по линии АХЧ.

Сразу представился завхоз – старый замшелый дед в ветхом подполковничьем мундире, благоговейно вцепившийся в этот телефон. Такие постоянно толкутся на своих смехотворных «демонстрациях», возглавляемых щекастыми хитрованами, и скандируют дребезжащими голосами «Банду Эльцина – под суд!», потрясая всевозможными протезами кумача, гармошками и молитвенно выставленными перед собой иконами Сталина.

— Тем более он и не числится давно, нам уже запрошлом годе новые поставили, он какой – и те музыка, и лампочки… Ну сдай сходи в музей его, раз такая ценность, только завернут тебя в музее-то, чего доброе было бы, а то – «Бе-е-ерия звонил», добра-то… Нужно оно кому было бы, гавно твое с твоим Берией, козел старый…

— А давайте я его у вас куплю? – неожиданно для себя выпалил Реуцкий.

…Че это со мной? На хрена, извиняюсь, козе баян?… — недоумевал новоиспеченный обладатель древнего средства связи, устремляясь на мороз вслед появившемуся, наконец, напарнику. Ледяное сиденье обожгло задницу, но приободрившийся Реуцкий уже предвкушал, как мощная печка сейчас затопит салон скорым, но неглубоким теплом.

— Это че у тебя?

— Да вот, антиквариату прикупил.

— А че, прикольная штучка. Давай в отделе поставим, у меня еще лампа есть настольная такая же, прикинь, стильно получится.

— Не… — стесняясь, пробормотал Реуцкий. – Я это, домой его…

— Собираешь, что ль? – удивился Левинсон, заводя нексию. – Не знал. А че собираешь — именно телефоны или вообще весь винтаж советский?

— Да все помаленьку. – с отвращением к себе начал врать Реуцкий, тоскливо представляя, как для поддержания этой очередной ненужной лжи ему теперь придется, во-первых, всегда помнить об этом, а во-вторых, вместо расслабленной сигареты ему сейчас надо начинать выпрашивать у Левинсона эту лампу, будь она неладна. …Иначе неестественно, как так – винтаж собирает, а лампой не заинтересовался…

— Слышь, Эдька, а ты мне лампу эту не продашь? – уныло спросил Реуцкий, приоткрывая щель в окне и прикуривая.

— Да я тебе так ее отдам. За че там деньги брать – старое хламье, все равно выкину не сегодня-завтра.

— Здорово. Спасибо, Эдь. С меня в пятницу причитается.

— До нее дожить бы. Вот чует мое сердце, у того мудака монтаж нам достанется.

— Ты про утреннего, что ли?

— Ну.

Реуцкий поежился, закуривая вторую. …У такого монтировать, два дня как две недели покажутся… Утренний клиент и впрямь напоминал кошмар работника сферы обслуживания. Мелкий, надутый как пузырь пятидесятилетний хмырюга, приехал на чем-то пафосном, но не совсем дорогом, нормальные деньги у него завелись не больше, чем два – три, ну четыре года, и ему еще нравится изображать «требовательного потребителя», не наигрался. Хуже такого только двадцатилетние жены богатых мужиков, энергично осваивающие роль хозяйки по рецептам глянцевых журналов, «феншуйненько-нефеншуйненько». Реуцкий с Левинсоном сидели тогда на ресепшене с кружками, и отстраненно наблюдали за суетой в торговом зале, и подошла Машка с гарантии, попросив кого-нибудь помочь молодому сейлзу с трудным клиентом. Пошли, понятно, оба, мстительно предвкушая, как сейчас загрузят посмевшего умничать и «наезжать на наших» лоха. Дети, постоянно меняющиеся на продажах, были им, конечно никакие не «наши», но шанс отомстить хоть за пару капель крови, выпитой у монтажников на установках, упускать грех.

Замученный и трясущийся сейлз тут же испарился, едва они с кровожадными улыбками нежно осведомились – не смогут ли они чем-то помочь уважаемому потребителю. Их тонкий психологический менуэт, сводящийся к «да ты лох, да че ты хочешь от кондиционера за восемь сотен? Давай сначала проплати тот же Дайкин, выкати пару штук за однокомнатный сплит, а потом возникать тут будешь!» был смят кабаньей тупостью и консьюмерским задором клиента. Третий год пылящийся на подиуме Дайкин, за который Дундуком была назначена премия в полторы сотни, остался на месте, а с бравых установщиков была снята не одна тонна мокрой от крови стружки, и звонок по гарантии, спасший их от этого урода, показался им ангельским гласом. Теперь только неполнота пары могла их отмазать от этого заказа – они самые старые и бескосячные монтажники, и любой из них может спокойно заявить Дундуку, что работать будет только со своим напарником, и хрен куда Дундук денется, что Реуцкий, что Левинсон – по-настоящему хорошие специалисты, и если че, им будут рады везде.

— Эдь, а ты когда болел последний раз?

— Не так и давно, на майские. А ты?

— А я тут отпрашивался недавно. Помнишь, материну сестру хоронить ездил? Ты ж меня на вокзал и отвез.

— А-а… Да, блин. Точно.

— Сейчас приедем, первым делом спросить надо – купил он, нет. Если купил, че делать – на спичках потянем, кому косить.

Дундук, словно почуяв, встретил их на служебном входе офиса, хищно высматривая с крыльца, как грязная нексия ползет по заваленной снежной кашей стоянке. Хотя, может, и почуял, тут большого ума не надо – даже круглому дураку ясно, что от работы с таким клиентом будет откашивать любой монтажник. Что этого мелкого он решил навязать именно им, ясно стало сразу: Дундук, намереваясь загрузить человека хреновой работенкой, сперва всегда старался завиноватить.

— Так, парни, я вам сколько буду говорить – отчет в шесть! Не полседьмого, не в пятнадцать минут, а в шесть!

— Да без проблем, Владислав Сергеич, — отозвался Левинсон, — так клиенту и скажем – простите, мы вам завтра все доделаем.

— Ух, еле к шести-то добили. А еще дорога, скользко, машин полно — народ по домам уже поперся. – примирительно протянул Реуцкий, занося в офис кофры. – Там уже тоже все ходят, закрывать пора, сдавать, а мы все копаемся.

— Ну хоть нормально все сделали?

— А мы что, когда-то ненормально делали? – остановившись, оба монтажника принялись в упор сверлить ляпнувшего не в тему менеджера. — …У-у, сука, на выдохе поймал. Как технично-то, а? Поумнел, или научил кто… — запоздало догадался Реуцкий.

— Вот сделаете завтра без замечаний, тогда – да, ваша квалификация будет недосягаема. Пойдемте, наряд завтрашний получите.

…Вот и все. – мрачно подумал Реуцкий, — Отмазались… и неожиданно для себя окликнул бодро несущегося по коридору Дундука:

— Владислав Сергеич!

— Чего? – остановился Дундук, вопросительно склоняя прилизанную очкастую голову.

— Я на завтра хочу отпроситься. Мне вот, — Реуцкий потряс антикварной штукой под носом у начальства, — телефон придут ставить. Семь лет ждал.

— А у тебя разве не было телефона? – изумился Дундук, брезгливо косясь на карболитовое чудище. – А куда ж я тебе звонил?

— Дак это сидиэмэй был. Теперь нормальный будет. Ну, так я зайду в бухгалтерию, напишу? Пока Людка не ушла?

— А… — злобно-растерянно захлопал глазами Дундук. – Ты это, ты перенеси, завтра никак! Я кого завтра к этому отправлю, Пшеницына с Михалюком? Чтоб они мне к обеду с товаром в охапке назад пришли? У нас и так по кондишену даун, не-е-ет, ты давай как-то выкручивайся!

— Как «выкручивайся»? Мне вчера звонят и говорят – будьте шестнадцатого дома, с девяти до пяти к вам придут. На ГТС сами знаете, какой сервис – нету дома?! Добро, через годик еще зайдем! Жена не может завтра, у матери в больнице сидит… — снова зачем-то соврал Реуцкий, хотя уже было ясно, что Дундуку особо деваться некуда – до апелляций к хозяину он это дело явно доводить бы не стал. – Вы лучше Степуру на павильон, там кожухами только накрыть осталось, да электрики чуток, а Вадика с Герой – к этому. Че, хуже нас, что ли, сделают? Нисколько не хуже.

— Не, Реуцкий, ты мне точно все результаты завалишь. – еще злобно, но уже смирившись и прикидывая завтрашний день, выдавил сквозь зубы Дундук. – Вот ты будешь гулять, а Левинсон? Его куда? На гарантии весь день будет сидеть, варкрафтить, а закрывать ему так же! Он же у нас со Степурой не поедет! Да, Эдуард?

— А как же. – радостно улыбнулся Эдька, и едкая, как Дундуку, наверное, казалось, ирония пропала втуне. – С папуасами работать не буду. Я за работу отвечать привык. Владислав Сергеич, а почему так прохладно к гарантии? Что, разве клиенты «Климат Плюс» не заслуживают высококвалифицированных специалистов по гарантии?

— Левинсон, кончай демагогию, а? Эх, Реуцкий, Реуцкий… Что ж с тобой делать, ладно, иди пиши. Ну, ра-бот-нич-ки… Левинсон, давай лист.

— Ну, мы поехали? – нахально улыбнулся Эдька.

— Налички не было?

— Нет. – в голос заявили монтажники, нагревшие за сегодня аж по полтиннику на конторских расходниках.

— Ладно, езжайте.

— До свиданья, Владислав Сергеич!

— Ну, как там? – крикнул на кухню Реуцкий, стягивая тяжелые мокрые ботинки. …Надо после ванны протереть, да газетами набить – зная заранее, что поленится, привычно добавил: — Если вспомню…

— Так же все. Иди ешь. Белок никак не растет, и Евгений Борисович еще говорил, что транссудаты как копились… — тут Реуцкий отключился, и только угукал да качал головой, обозначая приличествующую вовлеченность в вопрос здоровья тещи.

— У Витьки там че? Никаких этих самых? – дождавшись окончания отчета, Реуцкий ткнул вилкой в сторону детской, откуда грохотала окружающим звуком очередная стрелялка.

— Да вроде нормально. Я дневник смотрела – все в порядке, относительном. Тройка по физике, на кросс не пришел.

— Да и правильно. Я б тоже в такую погоду не пошел. Тоже, надумали – на улице ноль да плюс, а они детей на кросс какой-то гонят… С ума посходили.

— Он и говорит, что там больше половины не пришло.

— Тем более.

— Сегодня-то как? – с тревожной надеждой спросила жена, издерганная за прошлый срыв графика.

Кредит брали на нее, так как на Реуцком уже висело несколько, и когда ему случилось сорваться хоронить тетку, проделав в бюджете определенную дыру, график погашения был сорван. Банк тут же нанял какую-то конторку, специализирующуюся на «работе с должниками», и им тогда здорово потрепали нервы – звонили всюду, и на работу, и руководству, и посреди ночи домой, всячески давая понять, что покоя теперь не будет.

— С полтинник где-то.

— О, здорово. Это нам еще меньше сотни, и за февраль все.

— Резину еще не забывай. – мрачно напомнил Реуцкий.

— Может, дотянешь как-нибудь? – жалобно спросила жена. – Вон уже как тепло, может, и не будет морозов…

— Ага. Щасс тебе, «не будет». Пока-то ладно, каша лежит, а как прихватит – и че? Стукну, дороже выйдет. – закончив с бифштексом, Реуцкий подтянул сахарницу и забренчал ложкой. – Пепельницу поставь.

— Юр, я тут посоветоваться хотела… — брякнув по клеенке медной тарелочкой, привезенной из Египта во времена финансового благополучия, начала жена, и сердце Реуцкого сжалось в нехорошем предчувствии: так Олька обычно предваряла не слишком радостные новости.

Реуцкий открыл форточку и закурил, постаравшись придать лицу как можно более нейтральное выражение – если расслабиться, то мина выйдет мрачной и, наверное, даже враждебной. Тогда жена заплачет и убежит в ванную, и будет шмыгать носом и приговаривать: «Тебе насрать на все… На маму, на меня, на все тебе насрать…» Тогда придется около получаса успокаивать ее, и в качестве доказательства собственной лояльности снова брать на себя какие-то обязательства – что-то купить, оплатить, сделать какое-то нудное и отвратительное дело, типа устройства в соседнюю контору сына подружки… Нет, Реуцкий ни в коем разе не осуждал жену – что поделать, такая уж полоса, ее надо просто пережить – зажмуриться, и протаскивать день за днем через игольное ушко нужды, постоянной, вымотавшей все жилы, никому не нужной – и как будто не существующей.

— Че там, Оль?

— Мне Евгений Борисович сегодня сказал об одном лекарстве, швейцарский какой-то новый препарат, что, если его проколоть…

Жена кинула, наконец, в мойку кухонное полотенчико, которое до сих пор нервно мяла, и потянулась к сигаретам. Это означало, что в ее дрожащем голосе, готовом ежесекундно сорваться на крик, очень мало или даже совсем нет игры, и Олька реально готова сорваться.

Реуцкий покорно курил, перебирая варианты. За лицом приходилось смотреть буквально ежесекундно, он прекрасно чувствовал: секундное расслабление слепит ему такую мрачную вывеску, что жена не выдержит и сорвется. …Сука, урод, опять развел. Ну скотина жирная, ну ублюдок… Реуцкий осторожно сжал под столом кулак, представляя, как разбрызгивается под костяшками розовый лоснящийся нос Шидловского. Шидловский, пухлый улыбчивый колобок, уже не раз снился ему. Реуцкий резал его кухонным ножом, взрывал, просто бил, как зверь, кусая и рыча.

Он мягко вкатился в их жизнь верхом на тещиной болезни с мудреным названием. Хотя какие еще названия – теща просто обнаружила, что все кончилось, и дальше тянуть незачем, смысла нет никакого; ничего из того, ради чего она, собственно и жила, больше не предвиделось — вот она и не хотела прилагать усилия, чтоб жить. Неосознанно, конечно неосознанно. «Всегда надо надеяться на лучшее. У людей нашего круга не принято складывать ручки перед жизненными трудностями». Ну-ну, думал Реуцкий, стоя у ее кровати в непрезентабельной двухместной палате со своим санузлом. Надо же. Лежать и помирать в семьдесят лет — и надеяться на «лучшее»? Это что – «лучшее»? Зачем засирать мозги и себе, и другим? Жизнь кончилась, подошла смерть. Что тут удивительного, и от чего тут надо лечиться?

Она так и не оправилась после пышных академических похорон тестя, а недавний кризис, смывший остатки профессорского благополучия с завещанных ей счетов, окончательно выбил землю из-под ее смутных рассчетов на какие-то грядущие удовольствия. Просто, по-крестьянски лечь и умереть теща не могла – «…в нашем кругу принято следить за своим здоровьем, причем наблюдаться имеет смысл лишь у достойных специалистов…» Олька не смогла сказать матери, что ей придется лежать в «обычной» районной больнице – «…это бы добило маму, понимаешь?», и они с Реуцким двое суток сиротливо обмахивали хвостами пороги кожаных дверей в клинике, где имел обыкновение лечить немногочисленные болячки тесть – ну, и, естественно, теща. Сорок лет. Реуцкий понимал жену – теща не страдала сообразительностью, зато въевшихся под кожу понтов было выше крыши, и объяснять ей, что нынче за гордое звание вдовы членкора не полагается ничего, кроме скабрезного каламбура, и теперь за все надо платить деньги… Нет. Реуцкий не взялся ей это объяснять. Жена взялась, но в результате теща все равно лежит в клинике «для нашего круга», где каждый день стоит ощутимых денег, а вокруг, в пахнущем лекарствами и шанелями посетителей масле катается толстенький сырок Шидловский, который проявил к Реуцким в свое время вполне теперь объяснимое участие – положил тещу к себе, и даже подсуетился с ФОМСом, чтоб ее пребывание там хоть частично оплачивалось из бюджета.

Реуцкий, не имевший тогда опыта контактов с современной медициной, поначалу даже умилился – надо же, какие еще люди-то остались… Сто лет назад учился у тестя, а гляди ж ты, помнит — помог вдове. Потом, конечно, все стало ясно. Евгений Борисович постоянно что-то «доставал», требовалось так же «не забывать» и дежурных врачей, на самом деле изредка что-то делавших, а также медсестер, санитарок… Реуцкий с тоской замирал перед календарем, когда приближались праздники, выкатывавшиеся ему не в сотню и не в две.

Больше всего Реуцкого поражала неброская, техничная и неотразимая наглость Шидловского. Стоило им с женой приехать к теще, как через точно рассчитаный промежуток, деликатно поскребясь, в палату вваливался жирный колобок в хрустящем халате и облачке селективного парфюма, уютно рокоча мягким баритоном под профессора из старых советских фильмов. Теща, только что ронявшая слабеющим голосом безвыходно загонявшие Ольку в угол всепрощающие сентенции, тут же оживала и тянулась к своему солнцу всеми бледными лепестками. Солнце зондировало настрой супругов, и потуже затягивало петлю на шее:

— Олечка, ну разве Александра Григорьевна не молодчина, а? Вы только гляньте, нет, вы гляньте, каков цвет лица? Вот еще трампампамчик прокапаем на будущей недельке, да, Александра Григорьевна? А потом уж возьмем повторные, и вот тогда-то посмо-о-отрим, посмо-о-отрим… И ЛФК обязательно, ну, это как вы у нас чувствовать себя будете, Александра Григорьевна, сможете, как вам кажется?

Теща млела, и, держась за руку дочери, всей мимикой призывала детей разделить ее восхищение таким заботливым и обаятельным Евгением Борисовичем. Олька всегда при Шидловском сидела подавленная напором умело сложенной ситуации, и растерянно улыбалась, проникшись всеобщим позитивом и умилением. Реуцкий в такие моменты иногда терял контроль над лицом и тяжко сверлил пухлую щеку Евгения Борисовича, не решаясь поднять взгляд выше – ему казалось, что еще чуть-чуть, и он прыгнет на колобка как доисторическая человекообезьяна и разорвет на кусочки эту ненавистную пухлую тушку, отменно питающуюся в правильных ресторанах за его, Реуцкого, счет.

Иногда Шидловский решался позондировать его пожестче. Прекрасно зная, что Реуцкий, пусть и неплохо зарабатывая, но трудится по найму, Евгений Борисович всегда представлял дело так, будто Реуцкий торгует чуть ли не экспортными квотами на энергоносители, и разве что не передавал приветов Алекперову.

— А вы, товарищ зять, ни дать ни взять, что ж таким букой стоите? Трудности в бизнесе? За что только кормите Вольского, а? Да-а, с нашим правительством каши не сваришь, верно? Так и вставляют палки в колеса, на каждом шагу… Ну да ничего-с, преодолеете, не сомневаюсь! С такой-то тещей, да, Александра Григорьевна? – и

заливался счастливым смехом на пару с раскрасневшейся тещей, доставая из нагрудного кармана новый «списочек», и Олька покорно вбивала его тут же на палмик, и Шидловский заботливо подсказывал аптеки, но всегда заканчивал одинаково: – Да проще все здесь, внизу, Олечка. Чуть дороже, правда, зато не бегать, все в одном месте…

В основном это была мелочевка типа памперсов, шприцов и разовых пижам, иногда только промелькивало что-то подороже, типа всяких противопролежневых прибамбасов и электрических чудо-приборов, которыми и так уже была завалена вся палата. Основные удары он наносил Ольке один на один, днем у себя в кабинете. Вот и сегодня…

— Че там, Оль, сколько?

— Юра, ну почему сразу «сколько»? – едва не взвилась жена, но взяла себя в руки: — Он говорит, что малого курса должно хватить, там по этой методике есть большой и малый, и есть еще разные концентрации…

Реуцкий едва не взорвался: …Кто мне объяснит, почему я, кроме спонсирования этого цирка, должен еще выслушивать всю эту галиматью?! Почему, блядь, я не пошлю все это на хуй, а?! Я хочу взять «Стерео» и пойти, блядь, принять сраную ванну! После рабочего на хуй дня!!! Сука, да когда ты там сдохнешь-то, а?!.

Сдерживать вскипевшее отчаянье стоило все дороже и дороже. На этот раз, даже не услышав суммы, Реуцкий понял, что край близок.

…Блин, да я так и Ольку скоро ненавидеть начну. А ну холоднокровнее, товарищ Реуцкий. Спокойно. Все проходит, вы в курсе? Нет? Так вот: все, знаете ли, проходит. Совсем. Пройдет и эта чертова комедия, она же не может быть вечной. И ты будешь жить спокойно, чесна-чесна. И хрен вот кредиты больше брать будем. Будем все деньги домой носить, и накопим столько, чтоб больше не дрожать и не кланяться… Руки разжались, и вовремя, до Реуцкого донесся жалобный голос жены:

— Ну что, Юр, попробуем? – было видно, что жена говорила, так же насилуя себя, как и он сам. Реуцкий вдруг как-то особенно остро понял, что она так же ни на что не надеется, и так же смертельно устала. Разница была в том, что она с ужасом отпихивала от себя мысли, которые Реуцкий безжалостно формулировал. …Только ей еще ко всему прочему приходится еще и меня просить… — Пожалуйста… Юра!

— Конечно, Оль. Какие там разговоры. Сколько, ты говоришь, там получается? – отвечая, Реуцкий чувствовал, как его сердце разрывает пронзительная нежность к жене, на которую он только что чуть не залаял.

Удивительно, но даже озвученная сумма, оказавшаяся чуть ли не вдвое выше предела, мысленно поставленного им полчаса назад, не особо и расстроила. Подцепив с подзеркальника свежий номер «Стерео», Реуцкий открыл, наконец, до упора кран в ванной и хмыкнул – нет, все же Господь самый великий шутник; и порой его шутки пресными не назвать. Номер был посвящен обзору полочной акустики, а именно ради выбора колонок, взамен погубленных прошлогодним затопом Warfedal-ов, Реуцкий и покупал время от времени этот безудержно врущий глянец. В свете последних финансовых решений Комитета по спасению Александры Григорьевны приобретение акустики отодвигалось еще дальше; но, впрочем, велика ли смертному разница — одна бесконечность отделяет его от цели или две?

Непрошенный выходной Реуцкий принципиально провел в бездельи. С наслаждением провалявшись до обеда, встретил сына из школы, накормил и сел за машину. Попытавшись найти в сети модель купленного им телефона, он только через полчаса бросил это бесполезное занятие, но зато, как обычно, узнал много нового. …Ну и ладно. – безмятежно согласился с фиаско Реуцкий, и машинально набрал в гугле beriya.ru, решив посмотреть на специализированном сайте, что же это за перец звонил по этому карболитовому монстру. Нет, конечно, Реуцкий знал, кто такой Берия, как после пронесшейся над страной гласности не знать, но, проведя экспресс-инвентаризацию головного мозга, он обнаружил, что в файле beriya.doc у него не содержится ничего, кроме аршинной гифовской надписи «СТАЛИНСКИЙ ПАЛАЧ!!!». Надпись была богато анимирована и даже сопровождалась озвучкой – на фоне желтого колымского рассвета тянулась ржавая колючка, слышался лай собак и свист пурги, капельки крови исправно скатывались с букв, багровый шрифт тревожно мигал, точно подобранной частотой наводя в сердце тревожную, гнетущую тоску. Файл хотелось быстрее закрыть, и больше никогда не возвращаться в этот сектор мозга – да и что может понадобиться нормальному современному человеку в директории stalin?

Глянув на экран, Реуцкий изрядно удивился – такого сайта гугель не знал. …Может, «beria.ru»? – догадался Реуцкий, и заменил y на i. Нет, и такого сайта в гугловском индексе тоже не было. Тогда Реуцкий стал вбивать их в адресную строку и пытаться перейти – результат не изменился. …Нифигасе! Такое, понимаешь, доменное имя, и не засквоттили еще… Хотя кому его продашь, хе-хе, разве что Новодворской, чтоб она его торжественно аннулировала… Ладно, это может только на Гугле такая порнография; ну-ка, на Яндексе че…

На Яндексе было то же самое. И в Рамблере, и в Яхе, и на тормозном MSN, и даже во всяких бегунах и апортах.

…Надо же! – озадачился Реуцкий. – По всякой шалупони типа Киркорова в сети сразу столько навываливается, что не унесешь, а по такому крупному, пусть и очень плохому дяденьке – и вдруг так мало?.. Поискал просто по «Берии». Тут за глаза хватило одного Яндекса – сотни сайтов, тысячи страниц, однако найти материал, сколько-нибудь удовлетворительно описывающий жизненную траекторию этого человека, не получилось и за час. Книгам подвывающего «историка», больше смахивающего на переодетую старуху, Реуцкий инстинктивно не доверял, а мемуары сына его не интересовали – ну что может сказать, к примеру, Витька о работе отца? …Разве что «денег мало получает», и компьютер за полторы сраных штуки приходится по полгода просить… — криво усмехнулся Реуцкий, ставя воду для пельменей.

Приехала жена. Витька выбежал, видимо, на шуршание пакетов – сунулся в один, другой, вытащил банку чипсов и снова исчез в своей комнате.

— Хоть бы чмокнул мать в щечку, тоже мне, сын называется! – радостно заорала ему вслед жена, и Реуцкий понял: купила и уже отвезла. Жена на самом деле выглядела свежо и молодо, розовая, словно деревенская девка после бани. – Ффу-у-у! Еле приткнулась, весь двор забит! Ну, как вы тут без мамки хозяйничали?

— Да уж справлялись… Че, отвезла?

— А? А, да, только что. С обеда сегодня уехала, купила, девчонки сказали прикроют. – Реуцкий заметил, что жене не очень хочется поддерживать эту тему, и свернул на быт:

— Как, не стучит больше?

— Да нет. Только слышь, Юр, поворотник не горит, мент остановил, сказал.

— Ниче, не докопался?

— Не, поулыбалась, и ничего. Посмотришь?

— Поужинаем, спущусь. Моя там как?

— Стоит, никуда не делась. Снег целый, видно, что никто не трогал.

…Увы, не контакт… — поморщился Реуцкий, рассматривая лампочку из поворотника жениного Матиза. — …Ладно, завтра. На Шаумяна рано открывается, с утра метнусь да сделаю. Вообще, давно пора их в запас купить, пусть лежат. Сейчас бы достал да поставил, и все…

— Добрый вечер, молодой человек.

Реуцкий посторонился, давая пройти старичку в черном драповом пальто, с четырнадцатого, кажется, этажа. Реуцкий как-то подвозил его, увидев на забитой народом остановке далеко от дома; да еще как-то раз, разговорившись в лифте, подымался к нему и настраивал не желавшую вставать видеокарту. …Блин, да как же его там звали-то…А! Цыбуля, Геннадий Сергеевич. — на секунду тормознул Реуцкий и обошелся без величания:

— Здрассте.

Открыл свою, поставил рабочий кофр на место. Пошел было к подъезду, но остановился и вытащил сигареты: …Надо дать этому деду подняться. А то, чем черт не шутит, еще придется сейчас опять соглашаться «оказать любезность», вдруг у него опять что-то с машиной не строит… Пятые «Герои», к примеру, не проходятся… — хохотнул про себя Реуцкий, пуская дым по влажному промозглому ветру.

Похоже, что оттепель уходить не собиралась, и Реуцкий подумал о резине. Кто знает, может, и на самом деле получится сезон докатать. Только бы не въехать в какого-нибудь лексуса… Бычок пшикнул в снеговой каше — …Ну че, вроде все, можно… Однако дед все стоял у лифта, из которого потные таджики в уляпанных краской спортивных костюмах таскали мешки со строительным мусором, выкладывая на площадке неопрятно пылящую кучу. Реуцкому стало как-то совестно, непонятно за что, и изнутри привычно полезло раздражение.

— Труженики, мм-мать, Востока… — процедил Реуцкий, становясь у лифта и на ходу удивляясь, насколько иррациональная и тяжелая, почти настоящая – и неизвестно откуда взявшаяся ненависть шипела сейчас его ртом. – Чурбаньё. Позасрали все кругом…

Однако старик не обозначил обычного для аборигенов любого мегаполиса молчаливого согласия по данному вопросу, и даже усмехнулся.

— А что, не так, что ли… — пробормотал Реуцкий, пропуская старика в разъезжающиеся створки.

— Что ж вы, Юрий Аркадьевич, так немилостивы. Люди ж не воруют, не попрошайничают, работают. – обернулся старик, с затаенной, как показалось Реуцкому, насмешкой встречая его раздраженный взгляд.

— Рабо-о-отают… — протянул Реуцкий, брезгливо тыкая в запыленную кнопку одиннадцатого. – Работнички… Двое работают, а десять побираются. Или героин мешками продают. Сталина на них нет…

Старик с некоторым любопытством покосился на Реуцкого, и в его скупо намеченной усмешке Реуцкому почудилась некоторая едкость.

— Сталина, говорите…- неопределенно протянул старик, вроде как не Реуцкому, а про себя. – Сталина, значит… Кхм-м. Хм-м.

Реуцкий смутился, неожиданно для себя закончив антитаджикскую филиппику такой сентенцией, скорее уместной в устах давеча нарисованного воображением замшелого деда-завхоза, начальствующего над продавшей телефон бабкой.

…Еще подумает, что это я как бы над ним насмехаюсь… — сглатывая набежавший дискомфорт, отвернулся к дверям лифта Реуцкий. — Или того хуже – что под его понятия спешу подладиться. Блин, да чего я гружусь тут, а?! Какое мне на хрен дело, че он там себе подумает!..

Сердито засопев, Реуцкий проводил глазами очередной отблеск лампы, мелькнувший в просвете меж подрагивающих на каждом толчке толстых дверных резин – даже лифт, словно издеваясь, нудно изображал удава на стекловате.

…Блядь, да как вы все меня заебали! – ни с того ни с сего вдруг внутренне взорвался Реуцкий. – С-сука! Не, бля, каждому сука, каждому че-то с меня надо! Каждому! Этому сука гаду в ебаном костюмчике угождай с утра до вечера; с каждым гавном базар фильтруй – с любым ментом на дороге, всем угоди, всем этим заказчикам, хуясчикам, каждой сучке в бэк-офисе – как бы кто-то че-то не подумал! Тварям этим в ебаном банке! Пизда еще эта старая! Все блядь мозги уже выебла, с этим своим гандоном надушенным! От жира, сука, распухшим! Курс ей блядь купите! Хуюрс!!! В лепешку блядь разбейтесь, а предоставьте! Вся жизнь, сука, из одного прогибанья, под каждую хуету! Под этого старого пня я еще не прогибался – как бы там старый пень че-то не подумал! Да че хочешь, то и думай! И вообще, шли бы вы все на хуй!!!

— Да, Юра, вам бы и впрямь при Сталине пожить. Хоть выдохнули бы все это. Тогда такого не было.

— Чего?! – опешил Реуцкий, раздраженно коря себя за длинный язык: дал повод, дурак, и сейчас придется слушать тормозную болтовню старого идиота, что при Сталине все ходили строем, пыльных мешков в подъездах не громоздили, а молодежь вела себя прилично. И стариков непременно уважала, да.

— А не посылали люди тогда свою жизнь. Такого социального давления на человека не было. Дышалось, знаете ли.

— Ага, НКВД помогало. – на автомате огрызнулся Реуцкий, одновременно поражаясь точности, с которой упали слова старика. – На «раз» — вдох, на «два» — выдох. Выбился – пожалуйте в подвал.

— Да кто ж вам сказал такое.

— Ну, как «кто»… — замялся окончательно успокоившийся Реуцкий – странно, все раздражение, выедавшее его не хуже серной кислоты, мгновенно ушло, словно это вовсе не Реуцкий только что удерживал себя от удара по дверцам кабины. – Да это ж каждому известно.

— «Каждому известно»? – усмехнулся старик. – В результате каждый грызет другого. И визжит от боли тоже каждый. Красота.

— А при Сталине, хотите сказать, не было? – придержал съезжающиеся дверцы Реуцкий – лифт уже прибыл на его одиннадцатый.

— Вот как раз от этого Сталин и избавил.

Не зная, что сказать, Реуцкий отпустил дергающуюся створку, и лифт уплыл выше.


Срач русского и чурки про религиозное.

14 декабря 2008
Это Андрей из Екатеринбурга…
Беркем… тут не синдром розовых очков… тут собственно, нормальный взгляд на себя «изнутри»…
Я тебе вроде об этом говорил…
Другой вопрос, что ты этого не понимаешь… И сводишь к просому свисту о возвышенном…
Чувак, ты типа просто не в курсе…
Для нас, православных, главной благодетелью является не целебат… а рассудительность…
Соответсвенно одним из самых корявых косяков — это отказ думать и решать возникающие проблемы, принимать простые решения… Вестись на всякое фуфло…
Нам об этом на курсах битый час рассказывали… и даже цитаты из Евангелия приводили…
По поводу того что нам, в РПЦ на страну наплевать… Это полное фуфло… На каждой литургие за нашу страну есть молитвы…
А по процедурному вопросу лучше не надо… Это чисто наши терки, вас они не касаются, так что напрягаетесь напрасно (или не напрасно, а за антирес?)
Рад приветствовать, земляк.
Ты прав, я на самом деле многое не понимаю, и антирес — тоже имею, оттого и кидаю эти предъявы. Офигеть, казалось бы, да? Ну кто я такой, чтобы предъявлять что-то целому народу и целой Церкви. 
Но. Антирес у меня простой — жить хочу. А перед лицом смерти оно становится как-то по барабану,  насколько велик и масштабен косячник, из-за которого я еду под молотки.
Ща обосную «косячника», и при этом скажу честно до крайности, вообще без политесов, как сам себе думаю. Это будет неприятно читать, да. Причем обязательно найдется идиот, который займется срывом покрова про «затаившихся националистов» и т.д.  — но то, что будет изложено ниже является констатацией фактов, которые взрослым дядям очень полезно осознавать. Особенно дядям, которые делают выводы о таком непростом вопросе, как религиозный.
Лично я не понимаю, как так — вот я живу в стране, где рулят как бы русские. Почему как бы: они на моих глазах просрали отличную мощную империю, без войны и вообще без какой-либо уважительной причины, если к просиранию империй вообще бывают уважительные причины.
Сразу поставлю на место долбоебов, которые попытаются орать про обозначающее русских «они», с детскими претензиями «а мы типа одни только проебли или с тобой за компанию?!». Дорогие долбоебы, или этнос является государствообразующим, или нет. Если непонятно, выражу проще: «Ехать» не означает иметь «шашечки», но если все-таки «шашечки» — то ехать обязан, без вариантов. Или стирай шашечки и не коси под таксиста. И под государствообразующий этнос тоже не коси, забудь про «от моря до моря», а за нефть плати наличными, и тарифам за прокачку привыкай, и ко многим транзитным платежам — а насчет лаве подойдешь в пятницу, мы по пятницам подаем — и это будут не налоги, а так, может дадим чего по старой памяти.
Короче, если ты что-то там «государствообразуешь», так отвечай за свои базары реальным делом, а не байками про «исторически сложилось». Ты просто не хочешь делать свою работу. Или того хуже — не можешь. Это из-за твоей неспособности ставить и решать задачи мы кидаем в общак ресурсы своей земли и жизни своих детей, не получая взамен НИЧЕГО.
Ты взялся держать врага в почтительном отдалении от нашей земли, но враг стоит у порога и целится в нас ракетами. Что ты сделал, чтобы этого не было? 
Ты взялся отвечать за порядок в нашем общем доме — ну че, где он, порядок? Мы кланяемся и башляем каждой чиновной твари за каждый шаг по своей земле — это ты установил и поддерживаешь такой ход. На улице царит бардак бардаком, а ты ни хрена не чешешься. Мы сами влегкую и с большим удовольствием перевешаем бандитов и наркоманов, а ворам обрубим руки — но ты сгонял в Европу и подписался там от и нашего имени на гуманность и всякие прочие дурости, но сам при этом давить крыс не желаешь — из-за этого, заметь, выходит так, что ты защищаешь тех, кто нас грабит и убивает.
И это я еще молчу о хозяйстве — а ведь это ты устроил так, что природные и трудовые богатства, извлекаемые из нашей земли и наших людей не остаются больше на нашей земле, а уезжают куда-то далеко, где ворье меняет наш пот и нашу нефть на стаметровые яхты и пропивает с блядями по всяким куршевелям. А взамен на нашей земле остается грязь и могилы — кто подписался за это отвечать, не помнишь? Напомню: государство. Твое государство, потому что ты там государствообразующий этнос.
  
 Вот резюме вышеизложенному, с точки зрения «чуркистанца» — как меня частенько называют менты в столице нашей как бы общей страны.
Никакие отмазки «да я и сам так живу» — тут не катят, пойми. Ты — государствообразующий этнос, да или нет? Да. И именно ты отдал свою страну какой-то мутной шобле непонятно откуда взявшегося сброда, и теперь ты сам в ней — никто. В своей стране. Это было бы чисто твоим личным делом, но ты сдал крышу, под которой кроме тебя жило множество народов. А это -уже не только твое личное дело. Посмотри, мы долгое время жили и не тужили, исправно ходя вместе с тобой на войну и исправно, без фокусов трудясь бок о бок с тобой, не хитря и не пытаясь покататься на твоей шее.  А теперь ты не нужен даже сам себе, ты опускаешься на глазах и не вызываешь ничего, кроме досады за некогда имевшуюся резкость, конкретность и ясность суждений. Чего тогда удивляешься, когда тебе намекают, что еще немного — и тебя попросят отсесть с общака и не помоить место где кушают. 
«Неприятно» — немного не то слово, согласен? А между тем именно так выглядит естественная реакция на поведение государствообразующего этноса, и такие мысли, в осознанной и неосознанной форме, имеют место в головах у народов, оставшихся населять вместе с русскими осколок империи. 
Причем, заметь —  в этом тексте я сознательно не ориентировался на эмоции и аккуратненько обошел те по-настоящему взрывные моменты, которыми можно легко снести крышу не очень понятливым людям. Это все — очень простые вещи, согласен? Мне кажется, что эти вещи надо понимать; и еще, крайне желательно, — осознавать, особенно когда речь заходит за религиозное.
Потому что все сказанное выше, оно если вдуматься, именно  о религии. В том числе и о ее «процедурном вопросе», про который ты мне говоришь — типа, не лезь, тебя не колышет, это чисто наши терки.
На это что могу сказать.
Рад бы не лезть, брат мой. У меня куча своих дел, и я с огромным удовольствием занимался бы только ими — и ты обо мне сроду бы ничего не услышал. Но «чисто ваши терки» как-то не очень правильно отражаются на нашей с тобой стране. Пойми простую вещь — я вижу, что меня запросто могут убить прямо завтра, даже не через год. А это уже серьезный повод к вопросам. Пока выпущенная тобой из-под сапога мразь просто крала мои деньги, я молчал — не в деньгах смысл, и какие-то там деньги совсем не повод сраться с таким старым и надежным семейником, как ты. Но ты попутал верх с низом, ты перестал отличать плохое от хорошего, и из-за твоих непоняток я могу завтра проснуться под бомбами. А это уже веская причина спросить с тебя, что ты там имеешь в голове, раз довел ситуацию до нехорошего. И спросить, когда ты наконец окстишься, и займешься своей работой — шугать врагов и держать крыс под полом. Поэтому прости, или не прощай, но раз ты вынудил меня задуматься о моих перспективах, то я тебе твои терки предъявлю по полной форме — потому что от «чисто твоих терок» слишком уж стало зависеть, буду я дышать или нет. 
Вот смотри: все нормальные люди рождаются примерно одинаковыми, и различает их по жизни содержание головы. То есть понятия. Человека считают уважаемым либо последним чертом именно за то, что у него в голове.
У государствообразующего этноса есть специальный социальный институт, Православная церковь, которая по раскладу  должна смотреть за правильностью людских понятий. За тем,  чтобы общество в целом к нехорошему не двинулось. Если по чесноку, то это единственная осмысленная цель существования данной институции.
Тут я должен сразу расставить приоритеты, чтобы конкретный базар не скатывался в пустопорожнюю пургу за «Божественное». Реально интересуется Божественным очень малое количество людей. Причем, это не от желания, это или есть у человека, или нет. К тому же не все, кто могут, начинают Божественным интересоваться, иногда они до седых яиц пробегают в суете, так ни разу и не окстившись, но это я отвлекся. Короче, способных интересоваться очень мало. Самое большое, это один-два человека на батальон. Реально же интересуется и что-то там себе вкуривает еще меньше. Такие курящие Божественное иногда ИСПОЛЬЗУЮТ разные Церкви, для того, чтобы решать чисто свои задачи, которые нам с тобой непонятны и понятными никогда не станут — для понимания этого факта набери в гугле «исихазм», «суфи», «ламед-вовник». Наоткрывай побольше документов, прочти, вкури что вкурится —  и больше при базарах о церковном за Божественное не упоминай: для любой Церкви Бог — не более чем отмазка. В этом отношении все авраамические (да и не только) культы — самые настоящие близнецы-братья. Любая Церковь имеет на балансе только безналичного Бога, и подторговывает Божьей тенью — но это неважно ровно до тех пор, пока Церковь направляет народ к правильному. Повторю: для любой Церкви такое подторговыванье разрешается, да; — но как побочный бизнес. И заниматься им можно только до тех пор, пока Церковь нормально выполняет свою профильную функцию — формирует представления народа о хорошем и плохом. А как Церковь такую работу делает, хорошо или никак, можно понять по результатам, больше ни по чему. Результаты мы с тобой видим, да?
Если Церковь перестает делать главное, и сосредотачивается на побочном бизнесе, то это уже не Церковь, а кооператив наглых жуликов, наглых до того, что осмеливается разводить лохов оптом, да еще внагляк пользуясь авторитетом самого Бога. Кончается такое всегда одинаково — народ, у которого за правильность хода отвечают жулики, долго на земле не задерживается. Народ, оставшийся без понятий, гибнет. Тот, кто этого факта не осознает — идиот со слюнями до полу и кольцом в носу, за которое его в непонятное водят.
И опять-таки, это было бы чисто личным делом такого народа, но когда такой народ оказывается государствообразующим, то под угрозой оказывается все государство. А если такое государство — многонациональное, то под угрозой оказываются эти самые «многие национальности». То есть в том числе и я. Ну и вдумайся —  оно мне надо, такие неприятности на свою голову? Когда рушится государство — это очень плохо, это хуже всего на свете. Скажи, почему я должен спокойно смотреть, как у государствообразующего народа моего государства потихоньку сползает шифер? Или, может, ты скажешь, что шифер не съехал, и все на самом-то деле ништяк, а все проблемы — временные трудности? Можешь такое сказать? Думаю, не скажешь — было бы очень смешно. А точнее, грустно и страшно.
Брат, когда страна в полной жопе, когда народ остался вообще безо всяких ориентиров по жизни, то Церковь, у которой находится для страны только «упоминание в каждой литургии» — это не Церковь. Повторял и повторю — главпоп и его кодла, у которой находится бабло на новые офисы и бронированные 221-е кузова с пятилитровыми движками, а на отсасывающих по вокзалам детей-наркоманов, принадлежащих к государствообразующему этносу — почему-то не находится, это стопудово не главпоп, а его шарага не Церковь. Поведи себя церковь правильно, как того требует тревожная (да скажу прямо —  предпиздецкая) обстановка в стране — и вокруг такой Церкви собралось бы все вменяемое население, как государствообразующее, так и не очень. И стопудово отвело бы общими усилиями страну от ямы с кое-чем очень нехорошим. Но этого не происходит, и лично я не вижу, что произойдет в обозримой перспективе.
Ну и как тебе сдается, напрасно напрягаюсь, нет? Если готов повторить, что «нас не касаются чисто ваши терки», то давай, повтори — и обоснуй чтоб я понял, в каком месте заблуждаюсь — не приплетая к обоснове того, что нельзя пойти да поглядеть и потрогать, то есть безо всякой древнееврейской мифологии.

Наивный чукотский юноша озадачился вопросом.

14 декабря 2008

Вот немножко о тварях, подпрыгивающих от нетерпения сдать страну врагу.

http://www.rosbalt.ru/2008/12/13/602879.html

Как бы не новость — кто ж не знает о существовании этих животных. Однако всякий раз, прочтя об очередном пидорском сходняке, недоумеваю — вот пидарасня в открытую орет о «демонтаже власти», абсолютно не скрывая ничего — ни целей, ни нанимателей. И ничего не происходит.

Нет, я не про «подъехали-упаковали-и в дурку». От власти такого ждать не приходится, так может поступить только наша, народная власть. Я про их обычную жизнь — ведь кто-то чинит ихние бэхи, лечит винду на присланных забугорными хозяевами компах, делает им уколы от шизофрении, подает курево через прилавок. Осваивает их рекламные бюджеты, сдает им залы в аренду.  Да хотя бы просто здоровается. Почему у этой мрази вообще кто-то есть «в окружении»? Почему с ними работают? А заедь в страну чудом воскресший Гитлер, да с неплохим лавешником, да с явным желанием его потратить — с ним бы че, тоже в десны бы целовались?

Воистину — обжора роет себе могилу своей же ложкой.


Китайцы попали.

12 декабря 2008

«Вчера более 300 китайских интеллектуалов и правозащитников опубликовали документ под названием «Хартия 08″, в котором потребовали провести конституционную реформу, а также ввести многопартийную систему и главенство закона».

Это вот отсюда: http://www.inopressa.ru/article/10Dec2008/ft/china.html

Знакомые прогончики, не правда ли? Что-то, сцуко, слышится «родное», перед глазами сразу встает конец восьмидесятых-начало девяностых, проклятое время. Это прочтут и молодые, которым может быть непонятно, почему «проклятое».

Поясню вкратце: потому что это — межнациональная рубиловка, то есть набитые мертвецами автобусы, к которым трупный смрад не подпускает на пятьдесят метров в противогазе, это бабы, старательно перееханые бэтром — с остановкой и разворотиком, дети, тщательно насаженные на столб от знака, — и невозможность наказать авторов сих инсталляций, и лейтехи, съехавшие с ума от такой невозможности. Еще это — «возврат в мировую цивилизацию, к общечеловеческим ценностям», то есть — раздавленные бульдозерами ракеты и радостно этому лыбящиеся пидарасы в Кремле, это преданная армия, воюющая на своей же территории. Это «встраивание экономики в международное разделение труда» — то есть умирающая промышленность, метель в цехах, рассыпающиеся недострои ценой в миллиарды народного бабла, это мясо из Аргентины и картофан из Израиля — на фоне зарастающих бурьяном полей.

Вот к такому привела нашу страну «конституционная реформа, а также многопартийная система и главенство закона».

Поэтому, когда где-то слышны такие базары, хочется даже не плеваться, а ставить рылом в стену, командовать «Взвод! Приготовиться! Цельсь! Огонь!», а потом орать чтоб скорее вели следующих. И заниматься данным полезным делом без обедов и даже перекуров, пока «интеллектуалы и либеральные мыслители» не кончатся. Китайцы, похоже, немного отупели со времен Тянь-ань-меня, потому что означает сия «хартия» только одно: за китайцев взялись по-взрослому, а китайцы не нашли в себе ума и воли, чтобы задавить эту мразь в зародыше.


Каким должно быть кино про войну

10 декабря 2008

Все мы видели огромное количество фильмов про Великую Отечественную войну . Не знаю, кому как, а вот мне сдается, что большинство фильмов не вызывает у зрителя нужной гаммы чувств. Не, есть, конечно, истинные шедевры, типа того же «Они сражались за родину» или «В августе сорок четвертого»,  «Иди и смотри» и «Судьба человека». Сдается, что после просмотра ненависть к врагам и предателям могла быть и порезче, а желание встать на защиту Родины — и почетче. Герои кинолент могли бы быть и поближе к зрителю, менее плакатными и более человечными, что ли. С ясным доведением до зрителя, что вот этот герой — он точно такой же, как и ты, и точно так же хочет жить, но вот он попал в нехорошую ситуацию, и сам, добровольно, выбирает смерть — лишь бы Родине была с этого какая-то польза. Добавлю, что особенно актуальным это становится сегодня, когда зритель куда тупее, чем в советское время, и сам по дефолту многого в упор не понимает.

Продолжу придираться. Еще в некоторых фильмах о войне напрягает ложь. Да, не все фильмы такое откровенное вражеское гавно, как «Сволочи», «Штрафбат» или «Последний бой майора Пугачева»;  чаще всего ложь задумывалась как «ложь во благо». Но ложь есть ложь, и приукрашивая, ты все равно лишаешь зрителя чувства доверия. А когда зритель не верит каждому кадру, то у зрителя не возникает понимания ряда очень важных вещей. Ложь не вызывает понимания огромности принесенных жертв, не позволяет понять, КАКОГО врага расхлестала Красная Армия, и из КАКОГО начального положения. Какой чудовищный удар мы пропустили в самом начале боя. Как кто при этом себя вел. Почему так получилось. Как сделать так, чтоб это никогда не повторилось с нашей страной.

К чему об этом пишу. Получилось так, что мне, похоже, дадут приложить руку к фильму про войну. Может случиться даже так, что фильм будет снят, и (плюет через плечо) — даже попадет в кинотеатры. Ясен пень, теперь надо быть последним идиотом, чтоб не выяснить, какие моменты в фильмах про Великую Отечественную раздражают более всего, а какие — наоборот. Что лишнее, чего не хватает, в чем чувствуется лажа, а что хотелось бы подрасширить.


Растет, растет крестничек

10 декабря 2008

Если честно, сам не знаю, чего это я вцепился в этого кадра. Прям слежу за ним, отмечаю каждую ступень его восхождения к вершинам госвласти. Такое ощущение, что я как будто помню, что будет дальше, — но это очень нехорошее «дальше» из сегодняшнего дня вспоминается очень мутно.

Понятно, что это смутное чувство я пытаюсь переупаковывать в разные рационалистически смотрящиеся доводы — ах какой же он редиска. Впрочем, хватает и чисто протокольных сведений, и что сейчас, что на заре своей начальственной карьеры этот юный наперсник Чубайса абсолютно четко дает понять — пантеон общественных деятелей России он собою не украсит. Да и вообще ничего не украсит. А если и украсит, то совсем не в России.

Интересно, откуда это, отчего столь четкое понимание (без каких-либо подтверждающих данных), что мотор карьеры этого паренька лежит где-то за океаном? На что его откармливают, куда тянут, для какой роли? А ведь его жизненный тренд абсолютно отчетливо говорит о том, что этот «молодой специалист» — часть программы.

Ясен пень, что все это — просто моя паранойя. Но почему он так четко укладывается в тот самый умозрительный график, который вспыхнул у меня в голове много лет назад, стоило мне впервые увидеть это милое, интеллигентное лицо?

Ну и про назначение. не знаю кому как, но лично мне это кадровое решение сказало куда больше о Моне, нежели о моем крестничке.
Вот сцыло, полюбуйтесь кому интересно — как растет крестничек-то. http://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=1091422&NodesID=2


Нашел текст от 11.11.02. Вот как мутно писал шесть лет назад.

7 декабря 2008

О взаимосвязи воровства, демократии и авианосцев — трех источников зеленого чуда, лучше всего может сказать пример торговли углеводородами. Экспортные контракты на поставку энергоносителей в чем заключаются?  А почему не в валютах стран-экспортеров, а? «Так исторически сложилось» ? Ответ прост как мычание: использование в качестве единого платежного средства доллара вызывает к жизни круговую поруку, тотальную связанность всех игроков.  На сегодняшний день ресурсы обмениваются на бумажку, символизирующую нежелание кого-либо из участников этого идиотизма что-то менять. Инициатор пересмотра этого грабительского соглашения автоматически оказывается главным потерпевшим, причем вовлекающим в компанию обиженных КАЖДОГО участника схемы: у всех структура ЗВР дергаться не позволяет. Попробуй ЦБ любого суверенного государства снизить долю американских госбумаг и наличных баксов — виновное государство тут же ославят на весь мир неплатежеспособным. Все эти фитчи да стандарт-пурсы не даром хлеб жрут, не успеешь оглянуться, как с полной трубой нефти окажешься обладателем кредитного рейтинга какой-нибудь Танзании, где кроме ниггеров есть на продажу только мартышки самовывозом. И денег тебе уже не даст НИКТО, никому из твоих резидентов. А «за что» эдакая немилость? Ведь понятие суверенитета включает в себя и безусловное право самостоятельно регулировать свое денежное обращение. Кому какое дело, как я обеспечиваю конвертируемость своей денежной единицы? Фигвам, уважаемые, это не только ваше дело. Если совсем честно, то совсем не ваше.  А если вдруг вам придет в голову сама собой напрашивающаяся мысль — послать к хренам такие «взаимовыгодные» расклады, по вам отработают из более крупного калибра — Права Человека. Известно, что человек, Права которого надлежащим образом соблюдаются и защищаются, автоматически выбирает Демократию, Доллар и Общечеловеческие ценности. Из чего выбирает, и кому это «известно» — как правило, не уточняется. И правильно, это ж общеизвестные вещи, чего там уточнять. Если гражданам некоей страны не нравится получать стеклянные бусы и гамбургеры взамен реальных ценностей — виновато правительство, которое мешает им иметь правильный взгляд на мир. Раз мешает — значит, насильно. Значит, тирания и диктатура. И для восстановления справедливости достаточно просто подогнать авианосную группу и «освободить» страдающих под пятой диктаторского  режима, и дать, наконец, людям возможность отдавать нефть за доллар и ходить на выборы. Педерастов и шизофреников полно в любой стране (ну перестали их почему-то выбраковывать, это «негуманно»); стало быть, освобожденный народ не останется без руководства. Из кого сляпать орган, представляющий интересы народа, найдется. Всякой твари по паре: чиновников, адвокатов, бандитов, банкиров, журналистов, актеров, баб туда же, десяток пидоров — опа! Готов парламент. Надо ведь по законам жить, правда? Вот эти парламентарии сейчас вам законов и понадают. Результат: иди-ка дернись против «рыночно» установившегося порядка. Результат второй: труд миллиардов людей и ресурсы сотен стран аккумулируются на территории Америки. (заметьте — ни о какой глобализации речи не идет. Размазать свои риски по всей планете — это всегда пожалуйста; а вот нефть извольте доставить FOB Хьюстон). Взамен эти люди и страны наделяются этакими специальными бумажками, пользоваться которыми при взаиморасчетах КРАЙНЕ рекомендуется каким-то мифическим «рынком» — теоретически; на практике роль невидимой руки исполняют авианосные ударные группы одной из стран, чье политическое руководство ВСЕГДА проявляет КРАЙНЮЮ озабоченность соблюдением т.н. «демократических принципов». А говоря простым языком, заботится о сохранности каналов для закачки глупостей в головы, долларов(резаной бумаги или вообще байтов) в бюджеты и откачки сырья себе, любимым. Блистательная в своей простоте схема.
Простите, только что пришло сравнение: «демократические» глупости есть не что иное, как аналог бурового раствора, закачиваемого в скважину для поддержания пластового давления. Туда дуй, а оттуда… нефть! По «разумным» ценам.


Поиск по сайту:







Карта сайта