Беркем аль Атоми




День Победы

11 апреля 2018

— Панька! А ну давай живей, че ты там возисси! Вам к какому сказано быть?

— Да не, ба, ты че, ещё сто раз успеется. Времени вон полвосьмого ещё нету, а до школы двадцать минут самое долгое.

— Сто раз ему… Ниче, не переломишься, с запасом придешь, а ну как там возьмут да и начнут пораньше!

— Ба, ты че? Как «пораньше»-то? С чего вдруг?

— Да с того самого! Запросто, «как»! Им кто указ?! Возьмут и начнут, а ты останесси, и будешь у Храма один торчать как хер на блюде! Вот как!

Мама, да вы не волнуйтесь, отец Гермоген же всегда к Пантелеймоше … — начала было мама, но Ба уже закусило, её бледно-голубые глаза начали сереть нехорошей темной мутью, и Панька понял, что Ма зря полезла его защищать, сейчас она сама раскрутится на знатную выволочку, а потом будет бегать вокруг Ба, обессилено рухнувшей в своем углу, и совать ей всякие вонючие медицинские пузырьки. И верно; Ба подперла бока руками и медленно поднялась из-за здоровенного обрезанного бака отцовской Скании, в котором они с Ма перебирали приготовляемые к посадке картошки – на Севастийских Мучеников благословлено было начинать посадку.

— Ты это че, ты повыкобениваться что ли тут решил, сопля? Сказано бегом, значит бегом! Вона, один умник, ты знаешь какой, тоже вон ходил самый умный, тоже вон все рожу кривил! Да доходился! Азерботы сволокли на подворье, да поджарили! Знаешь, как поджарили?! На отличненько, вот как! Горел аж жыры в стороны летели! Вот так вот, вот так вот! – Ба совершенно раздерганными движениями как будто отрывала от себя куски, разбрасывая их по всему залу, то и дело прищипывая себя за дряблую кожу под застиранным халатом, но совершенно того не замечала. — Понял, говно сопливое?! Вот так летели! А тоже умный ходил, куды деватьси! Чуть всех с собой, курва, не утащил, задрот, гагарианец сраный! И ты, выблядок, туда же норовишь! Смотри, докобенисси! Говно свинячье! Спорит он! А ты, чмошница ты колхозная, ты к чему сопляка расповаживаешь?! Чтоб и его туда же?! Этого ты хочешь?! Одного под монастырь подвела, а теперь вот она, припёрлась на мою шею, с выблядком со своим! Сидит она тут расселась, целуйте её в жопу! Вот и сиди под лавкой, и рот свой поганый вперёд старших не разевай! Учит она тут! Без тебя, прошмандовка, есть кому поучить! Сказано бежать – бежи! Бегом бежи, и первым там стой! Спорит он мне тут ещё! Только открой мне ещё свой рот, выблядок сраный! У-у-у-у сука не зли меня, чмо малолетнее, не доводи до греха…

Ма со страшными глазами вытолкала Паньку в сени, на ходу втолкнув ему в руки теплую шапку и белковый ооновский сникерс, и Панька только самым краем успел заметить тут же изменившийся вой, плавно перешедший из динамичной тональности «всех убью одна останусь держите меня семеро!!!» в  желчнопротяжную песнь «и нахерашеньки эти твари на головушку на мою бедную понавязалися…» Обувая на крыльце уличные калошки, Панька в который раз мрачно, по-взрослому, прокрутил в голове уже набивший оскомину перечень самых реальных способов сделать так, чтобы Ба встретилась наконец со своим любимым Богом, но чтоб ни Ма, ни Паньку никто даже не заподозрил: повторить судьбу несчастного отца, от которого «жыры вот так, вот так летели!», Панька боялся больше всего на свете. Хотя это ещё вопрос открытый, что страшило его сильнее, костер ли, или всё же те двое дружинных из квартальной хоругви: угодить на очищение все же не так-то просто, а уж малолетке, так вообще малореально; а вот с обоими дружинными приходится сталкиваться едва ли не через день, и всякий раз при встрече Панькин зад каменно съеживается, памятуя о первом знакомстве с ними. Не удалось обойти их и сегодня, Паньке не помог даже большой круг по Кириенко и Завгаева, который он дал, чтобы выйти к школе с людной стороны площади: стоило ему осторожно пересечь трамвайные пути, как целая толпа дружинных вывалилась из-за широченного разлапистого памятника посреди площади, и со стороны казалось, будто огромный гипсовый Квачков опростался целым ведром чёрных вертлявых головастиков. Панька вспомнил, что по праздникам на крестный ход дружину выгоняют всю целиком, обмер и замедлил шаги, механически отмечая, что среди дружинных самое малое половина ему незнакомы, видать пригнали откуда-то из соседних приходов стоять в оцеплении крестного хода.   однако дружинный голова в праздничном подряснике зычно скомандовал строиться,  и дружинные потянулись к обочинам перекрытого со вчерашнего вечера Равноапостольного Кирилла.

/,,,,,,,,,,,,,,/

Солнце уже проснулось, взялось за дело и начало доставать макушку через мяконькие короткие волосешки, но Паньку потряхивало от нехорошего холодка, как бывает, когда Ма среди жаркого полдня посылает спуститься в погреб: сперва тихенький и незаметный, он быстро поднимается по ногам к желудку и превращает все тело в неуправляемо содрогающуюся куклу, и приходится скорее хватать что сказано и бегмя бежать к мокрой осклизлой лествице.

Наиболее сметливые из дружинных приметили зыбкое марево над начавшим прокаляться асфальтом, и рванули занимать места под самыми густыми липами; задержавшейся же парочке не досталось даже реденького клочка спасительной тени, и Панька почувствовал, как где-то под сердцем смачно ворохнулось до сладости праведное злорадство. «Ага-а-а-а, попали, упыри?! Прощелкали?! А вот нехера было лезти! Пока все места занимали, вам надо было бежать ко мне чепляться, вот теперь постойте, падлы, постойте на солнышке-то, пропекитесь на отличненько…» —

/,,,,,,,,,,,,,,/

Благоденственное и мирное житие, здравие и спасение и во благое поспешение, на враги же победу и одоление подаждь Господи благочестивейшим, тишайшим, самодержавнейшим, от Тебе избранным, возлюбленным, венчанным и поставленным, почтенным и превознесенным и Тобою соблюдаемым Господарем нашим, Царем и великим князем Георгию Вилиа-а-а-а-амович-у-у-у-у-у-у…

/,,,,,,,,,,,,,,/

Панька дождался, пока не окончат возглашение всему Дому Израилеву, благочестивейшему и возлюбленному императору Георгу, благоверной императрице Иулиании, цесаревне Ревеке и иным членам августейшей Фамилии, в течении которого шастать по Храму было весьма чревато, и двинулся к своим только заслышав, как Владыко вернулся на место, и завел свою обычную бубнежку про вдохновительную роль Божией Церкви в тяжкой многолетней борьбе за восставление на Руси исконной власти и подлинной Веры, под сенью которых народ русский наконец распрямился душою и невозбранно приник к источнику спасения и благодати.

Митрик с Иовчиком со скуки как обычно начали спорить, на этот раз их интересовало, а взаправду ли держатся истинной Веры диакон и служки, все как один приезжающие в Храм с азербайджанского конца, где даже в самый строгий пост с каждого двора тянет горелым жиром кюфты, однако тут же доспорились: как на грех, аккурат позади спорщиков за спинами строя прогуливался чернец по имени Адам, обретающийся при храме вообще-то бесчинно, но, как утверждали злые языки, в качестве недреманного ока то ли консистории, то ли самого Благочиния. По всей видимости, присмотр за храмовой кассой не причинял ему особенных хлопот, и в силу прозелитского рвения Адам добровольно взял на себя никем ему не поручавшиеся хлопоты о сохранении надлежащего благочиния во время служб, в особенности когда в храм бывали приводимы склонные к беспокойству мальчики двенадцати-четырнадцати лет. Немного поприслушивавшись к беззаконной болтовне и не обнаружив в ней какой-то особенной крамолы, брат Адам принял решение покарать порушителей благочиния на месте, и перешел к действиям. Аккуратно подобрав рукава, он навис над рядом одинаково стриженых макушек, и, скалясь от напряжения, дотянулся до многострадальных ушей сразу обоих негодяев. Над строем коротко взмыл зажатый рев, впрочем, тут же проглоченный залетчиками во избежание внимания вещающего с кафедры архиерея: неудовольствие Владыки могло обернуться куда более тяжкими последствиями.  /,,,,,,,,,,,,,,/

По строю пробежала судорога сдерживаемого любопытства, но никто не рискнул откровенно поворачиваться, ибо Владыко перешёл к проповеди, во время которой полагается являть особливое благоговение.

Сначала было даже немного интересно, особенно когда Владыко увлекся и помянул некоторые детали греховной жизни до Святой Весны, в ходе которой с Руси были изгнаны безбожники и повергнуты последние гагарианцы. Паньке, родившемуся аж на десять лет позже, всегда было интересно, как тогдашние порядки выглядели на практике, и как же Ма и Ба умудрились прожить в те времена, среди сплошного безбожия и дикости; только с отцом было все понятно – уж он-то кувыркался в грехе как в теплых сливках, как всегда говорила Ба, и в этом моменте Ма никогда с ней не спорила, а если и вздыхала, то чуть ли не в поддержку.  Панька чувствовал, что и Ма, и даже Ба были вовсе не против что-то ему рассказать, но какая-то непонятная причина все время заставляла их прерываться на полуслове. На прямо заданные вопросы о каких-то бытовых подробностях утопания во грехе Ма то сердилась, то начинала плакать, а Ба так вообще приходила в исступление и орала как резаная, отчего Панька со второго же раза навсегда зарекся выспрашивать о запретном, и начал помалу выцеживать интересующее из обычных разговоров. После проклятия гагарианцев Владыко начал возвещать про страдавший под богомерзким игом народ и его невольное соучастие в злодеяниях, и как просвещённые страны освобождали нас от безбожников, и почему на Девятое Мая служат почти что как на Святой Песах, Обрезание, либо Вход в Иерусалим, и Панька начал пропускать раскатистые фразы Владыки мимо ушей; такое в течении предпраздничного поста он и без всякого Храма слышал много раз на дню.

/,,,,,,,,,,,,,,/

— Че говоришь?

— Да набрыдло уже, говорю. По сту раз одно и то же. – тихо пробурчал Елька, стоящий рядом с Панькой сын причетника, с самого рождения пребывающий в вечном недовольстве всем вокруг. – Покаемся да раскаемся, раскаемся да покаемся… А как покаянное назначать, так себе по дню в неделю, а клиру так сразу два.

— Это че, у тебя батя в неделю за два дня только не получает?

— Ну да. Мамка вон давеча сказанула, когда он деньги принес, типа «суки жирные, когда ж вы лопнете-то».

— И че твой батя?

— Да че. Чуть не прибил, чтоб язык не распускала. А она ему «иди вон с этими слезами на базар сходи, дети только по субботам мясо видят».

— Это ещё ладно. У меня вон у Ма на фарме весь Великий Пост по четыре на покаянные списывали, так мы не то что мяса, а вообще досыта пожрать не кажный день. Если б с прошлого года картох не осталось, не знаю как дозимовали бы.

— А займ че, не дают?

— Откуда, Паньк. Епитимия бессрочная же. Нам с ней ни в приход, да и вообще никуда. А все батя, козел, с Гагарианом со своим. Из-за него теперь всю жизнь будем на трех безвылазно сидеть, да ещё один за него прихватывать.

— Н-да, жопа… Паньк, а вы в монастырские не думали?

— Куда нам. Ма всю жизнь на фарме, кому она там нужна. Зря, думаешь, говорится, что мол с Монсанты обратного хода нет? Его оттудова и в самом деле нет. Да и дом-то наш, он же одно слово, что наш. А так на бабке числится. Ма если даже захочет в монастырские податься, так приходу и сдать будет нечего.

— А зачем обязательно сдавать? Нельзя что ли этот продать, а там купить?

— Ну, в монастырские же не просто так берут, вклад надо вносить. Правда, с позатого года вместо вклада справку принимают, что приходу что-то сдано. А нам что сдавать-то.

— И че, как вы теперь… Ну, вообще?

— Да думаю все, в дружину может благословят. В прошлом годе помнишь же, после экзамена дружинные приходили? В этом если придут, я выкликнусь. Четырнадцать есть уже.

— В епархиальную, что ль? Туда же на епитимии не берут?

— Да не, в войско. Там, говорят, на все эти епитимии срать хотели.

— Это да, здорово там, наверно… Я помню, как-то к бате брательник евоный приезжал, они с батей два дня бухали сидели, так я слыхал, что у них в курене даже после строгого покаяния служат. На молитву меньше полкуреня выходит, и никто ничего им сделать не может… А во всяких таких местах, вроде кавказской или башкирской границы, так там даже извергнутые бывают… А-а-а-а-а!!!!

— Ф-ф-ф-ф-ф!!! Уй, отпусти, пусти-и-и-и-и!!!

— Э, джыляп, ещо адын раз сылышу, сывечькамат пайдем. Каждый адын кывыток.

Чертов Адам, надо же, как тихо подкрался! И как назло, никто из своих даже не подумал остеречь сотоварищей. Однако все равно слава Богу, дисциплинарного воздействия никто не заметил, ни классный батюшка, занятый более серьезными залетчиками на другом конце строя, ни, тем более, сам Владыка…

— Ну вот, опять… Че там, ушел?

— Да вроде успокоился, возле азиков своих стоит. Тебя как, с кровищей?

— Тише говори.

— Да и так куда уж… Не, мне только хрящик провернул. А тебе че, надорвал? Не поворачивай, заметят.

— Вроде не так и сильно. А поначалу-то поди показалось, что самое малое пол-уха нету?

— Ага… Он, сука, всегда возле головы надорвать старается. Чтоб не заживало.

— Шакал черножопый.

— Зря ты. «Шакал» уже лишка.

— Нихерассе лишка! Ты чо, Паньк?

— Шакал был бы, если б за квитками сразу отправил. Или ко Владыке. А так просто сука.

— Хы-хы. Ну так-то да, вообще-то. Там же квиток сейчас на сколь свечей?

— Вроде как на пять по двугривенному. День Победы же у нас как двунадесятый считается?

— Не знаю, но Победа точно идет как полиелейное, а на полиелейные по полтине.

— Ох ты ж… Это ежели по полтине, то аж два с половиной… Меня бабка убила бы, если б я такой квиток принес…

— А меня, думаешь, батя по голове бы гладил? Два с полтиной, это втроем неделю жить.

— Да ладно. Вам-то плакаться.

— А че ты думал, раз причетник, то сразу денег как грязи?

— Ну, десятки-то две в неделю твой батя имеет, скажи нет.

— Это трешку в день, выходит? Ага, разбежался! Я ж говорю, у нас не кафедральный собор. Сам же знаешь, как приход мимо свечкоматов пробежать норовит. Батя всякий день жалуется, что когда к вечерне идут, приходится в притворе стоять и за свечами чуть ли не силком заворачивать.

— А с треб, с епитимий тех же?

— А че требы, требы не все венчанья с отпеваньями, с них с большинства батя в пролете. За требы только дьякону да хору прилетает, а епитимья вся без остатка митрополичья, с неё на приходские даже за обслуживанье свечкоматов не остается.

— Это что, за свечкоматы приход сам башляет, а выручка вся туда?

— А ты как думал. Считай, за одни только проценты и живем. Батя говорит, что не будь приходской благотворительности, так не знаю что б и делали. Хотя в последнее время и с благоматов как с козла молока. Прихода почти что шесть тысяч душ, а подходят брать много когда три за день, в основном один-двое подойдут, бывает и вообще ни одного…

— Дык сделали б процент поменьше, может, и больше брали бы. А то ведь взял рубль, а отдай полтора. У меня Ба постоянно твердит, чтоб не вздумали к благоматам этим лезти, даже если епитимью облегчат.

— Не, меньше батюшка не поставит. Там и так все впритык.

— Да как впритык-то? Заложил в благомат тыщу, через месяц вынул полторы. Пятьсот рублев считай с неба упало! Благоматы кормить-поить не надо, стоят себе, платы не просят.

— Да щас тебе, с неба упало. Свой не поставишь, надо брать в епархии. Взял – начинай платить, сперва епархии поденно, потом ещё митрополичью десятину, как возврат пойдет. Ещё с кажного благомата патриаршее берется, покаянные за истребление иудейцев, и благодарственные за освобождение от безбожной власти, да и само благословение на установку просто так никто не даст. Так что первые полгода на приходские нужды с него считай что совсем ничего нету. А потом то сломается, то настройка слетит, то какой-нибудь дурак пломбу сковырнет… Там же пломбы на самом виду, как будто нарочно так сделано, чтоб легше было сковыривать, а кажное пломбирование шесть рублев, да сколько их ещё прождешь, пломбировщиков. Чего я, думаешь, посля уроков у бати до полунощной торчу? Стою в притворе и пасу, чтоб к ним руками никто не лез. Вот и получается, что меньше чем половина нельзя.

— А как же у католиков вон десятина, причем не в месяц, а в год? Как-то укладываются ведь? А у лютеранских, я слышал, так вообще три процента.

— Ну ты сравнил. У ихних благоматов пломбы по уму поставлены, снизу, куда не враз заглянуть догадаешься. Да и трат у них куда как меньше наших, у них же епархий нету, у них вроде как напрямую ихнему папе подчиняются, навроде как у нас ставропигиальные обители. А с патриаршими вообще красота. Считай, покаянного у них вовсе нет, потому как за истребление иудейское они уже выплатили, а благодарственные они не платят, а наоборот, с нас получают.

— Эх, здорово там у них.

— Батя говорит, что всегда так, типа, прибыток за босый хрен захочет да не зачепится. Это типа когда у кого что-то есть, у того прибытки за имеющееся чепляются, а…

— Да я понял. Даже в Писании об этом есть, «У неимущего отнимется и имущему дастся», помнишь?

— А. Да, кстати, точно. Вот бы в ихнюю веру перейти, ага?

— Бесполезно. Они же

/,,,,,,,,,,,,,,/

— Жалко, да, Паньк, что не наша тогда вышла Победа…


Почитать ещё:

2 комментария на “День Победы”

  1. robot сказал:

    Б&W
    24 Февраль 2016

    — Деда, а пошто так — сколь наш брат-буратина ни зарабатывает, он завсегда должон, и почемуто завсегда вилосепидисту?

    — Дык а какжы иначе-то, это ж они вилосепедисты, а мы-то буротины.

    — Ну и че, что буротины? Мы че, сами не можем как вилосепидисты?

    — Ну дык а чо ж нет, можем конешно. Мы, буротины, талантами-то пошибче вилосепидистов наделены, это тебе кажный подтвердит.

    — А пошто тогда мы всегда на нашем месте, а они всегда на ихнем?

    — Ну дык это ж надо разумение иметь, как там на ихнем месте чо делается.

    — Деда, а где его буротине взять, такое разумение?

    — А где ж ты его возьмешь.

    — Ну не знаю. Может, выучиться как-то можно?

    — Это врятле. Вот на рогомета тебя выучут, или на подметалу сохатую например, ну или на бычару трелевошную, вон даже на оленя или онтелопу и то выучиться можно, а вот чтоб какой буротина выучился, да и стал жыть вилосипедистом, я такого нигде не слыхал.

    — А где ж оне тогда то разумение берут? Оне же вместе с нами-буротинами учутся.

    — Как-то уж так выходит. Наверно, КАК-ТО САМИ.
    ——————————————————
    Б&W
    26 Февраль 2016

    — Деда, а деда, а скажи вот, в чом сила? Тут вот сказывали что-де она в Правде.

    — Чья сила-то? Буротинская, али вилосепидистская, али ещо какая?

    — Ну… Ну как бы вообще сила.

    — Э-э, шалишь. Сила, она завсегда чья-то. Ты вот за какую конкретно интересуешься?

    — Деда, а за обе могешь?

    — За сбитеньком тебе не сбегать ли? Ладно уж, постигай: буротинска сила жывотна, вилосепидистска же словестна. Значит же это что мы-буротины сильны свойствами натуры своей, проявляемыми исключительно безсознательно, от коих свойств мы черпаем способность к противустоянию превратностям жызни нашей, коия от веку и обосрана, и коротка. Вилосепидистов же сила проистекает из наученности посредством словесех совокуплять сущее во природе с отсутствущим в оной, испомещая плоды сих совокуплений во наши буратиньи головенки, и достигая чрез то своего над буротинами господства. Внятно ли?

    — Так это что ж выходит, деда… Это что ж, БОГА НЕТ?!
    ———————————————————-
    Б&W
    29 Февраль 2016

    — Деда, а пошто так – вилосепедисты не токмо нашего брата-буротину жывьем грызут, но и своих вилосепидистов тоже? Они ж им вроде как свои?

    — Дык как им не грызть. Такая уж у них постанова промеж собой: ежели один вилосепедист другого не сгрызет, то этот другой изловчится да и займет его место. Про это у них прямо так и объявлено, мол если ты клювом щолкать склонен, то другой в полном праве тебя сожрать, и за это ему промеж вилосепидистами не в позоре, а в полном почоте пребывать надлежит.

    — Все у них не по-нашему как-то, непобуратинске. У нас постанова гораздо зыче, у нас свой значит свой!

    — Однако грызть друг дружку на миг не перестаем. Заметил такое? Причем не реальные ништяки, как те же вилосепидисты, а за всякий дрек, али вообще просто так.

    — Ну как бы да. Да. Вообще-то. А пошто так, деда? У нас вроде как постанова что свой своему свой, а по факту хуже свиней у корыта? А у вилосепидистов вроде как объявлено все наоборот, однако у них кажный завсегда другому поддержки кинет. Вот как так?

    — Это оттого, что один вилосепидист другого поддерживает не заради его самого, а чиста для пользы ихнего Всеобщего.

    — А пошто так, деда? Какая ему с того выгода?

    — Дык когда кто из них во превратности бывает ввержен, то немедля от ихнего Всеобщего вспомоществование получает, да такое, какого никому иному даже за деньги не получить. Чрез то кажный вилосепидист ихнему Всеобщему и должен неоплатно, и в то же время ни на что иное обременение сие не променяет.

    — А коли кто из них того не восхочет?

    — Дык а куды им дечься: тех своих, кто ихнего Хода придерживаться не жалает, вилосепидисты грызут пуще чем нашего брата-буротину, выказывая при том лютость поистине аццкую.

    — И ведь правильно делают, деда. Ведь именно так и надо! А не как мы…

    — Дык кто ж спорит.
    ——————————————————
    Б&W
    1 Март 2016

    — Деда, а пошто буротины под вилосепидистами смирно ходят, возмущения своим положением отнюдь не выказывая?

    — Дык а куды ж буротинам от своего-то места.

    — А пошто именно оно ихнее?

    — Дык они ж его заняли. Не кто-то иной.

    — Деда, а дано ли буротинам оставить место сие?

    — Кто ж их держит.

    — Отчего ж они тогда его не оставят?

    — Для изменения места своего потребно сознание самого себя, тогда как наш брат-буротина завсегда чем-нибудь да упорот.

    — Кажный, деда?

    — Кажный, без малого даже изъятия.

    — А разве не бывает правила без некоего исключения?

    — Возьми да сочти сам, много ли тебе неупоротых к сему дню повстречалось.

    — А и впрямь… Ндя. Деда, а пошто так?

    — Дык како буротине иначе быти? Он же господством вилосепидистским поперек своей собственной природы жыть принужден. Любая скотина такого не вынеся издохнет в малое время, ибо токмо в своем уме обретаться и способна, а буротина упорется и тянет бремя свое, собственную природу при том с большим успехом превозмогая.
    ————————————————————
    Б&W
    6 Март 2016

    — Деда, а пошто про иных сказывают, что-де оне упороты?

    — Так сказывают про тех, кто не различает существующее от несуществующего, ибо подобно жывотным себя не осознает, и к осознанию сему никакого стремления не обнаруживает – и к тому же всячески являет окружающим, что он именно таков уродился, а не во временном помутнении разума пребывает. Таковы, к примеру, верущие, аметисты, спорцмены и собашники.

    — А ежели кто ничо такого не показывает и жывет себе тихо, тогда как?

    — А таких принято нормальными считать.

    — Но ведь они же тоже..? Просто умишка хватает не рисоваться?

    — Тоже.

    — Деда, это что ж, по-твоему выходит что мы все упороты ходим?

    — Отчего же все. Не все. Ежели взять к примеру батальон, да без большой строгости подойтить, то один-два не шибко упоротых обязательно сыщется.

    — А совсем неупоротых что, вообще нет? Ой, я понял: вилосепедисты! Да ведь?

    — Ничего ты не понял: эти упороты ещо пуще нашего.
    ————————————————————
    Б&W
    10 Март 2016

    — Деда, а вот ты давеча сказывал, что-де вилосепидицка власть над буротинами в разумении о словестном заключена. Это как ваще, вот чо такого оне разумеют, а мы нет?

    — На свете есть Вещи, и есть их Имена, и нельзя смешивать их между собою, ибо из Вещи нельзя вычести Имя, и нельзя Имя прибавить к Вещи. Всякая Вещь подлежит именованию своим Именем, иначе воспоследует безчиние и господство беззаконных. Источник же господства того не в самой неправильности Имен, а в их проистечении от тебя. Коли ты называешь Вещи, и внимающие тебе не отвергают Имен от тебя проистекших, то господствуешь ты над внимающими, и воля твоя становится им законом.

    — И что, вот это оно и есть, то самое разумение, посредством которого вилосепидисты над нами-буротинами по жызни господствуют? Все вот так просто?

    — Оно и есть. И да, ничего сложного в этом нет.

    — То есть, достаточно назвать Вещи неправильно, и ты сразу будешь господствовать?

    — Сперва следует приучить к неправильным Именам всех остальных.
    ———————————-

  2. robot сказал:

    —————————————————————-

    Бярезофобея

    на марше.

    Тычь в буквецы, присоеденяйся к Тгавле.

    Деда, а пошто у нашего брата-буротины улица завсегда в колдоебинах, двор говнищем зарос, а в нужнике глазки жреть? Ране вон при советах тому как бы железна отмазка была – коли хочешь что-то поправить або с нуля сколотить, так заради сраного куба ступай в местком с характеристикой, пиши заевление и полгода жди покамест Рассмотрют да Выделят. А ныне-то вон все есть, бери-не хочу, — ан с дворами, улицами и нужниками все то же самое. Когда же сие изменится, деда?

    Никогда.

    Вот те раз. А отчего?

    Се оттого, что наш буротина, розетку починяя, нипочем провода не обожмет. Даже ежели у его за спиной с дрыном стоять, наш буротина все одно изловчится и скрутит, изолентою обвернет, да так и оставит. При совдепиях сие на то можно списать, что-де откудова в совецком сельмаге умный специнструмент, да ещо вкупе со спецрасходником. А нынче вот те и Хаупа, и Пхоенекс Контакт, и сцуко Книпексы с Вихою, даже вон для совсем уж голожопых КВТ с ИЕКом имеется, а расходки хучь жопою жри. Однако в розетках у буротин все те же скрутки, а в головенках все то же самое гавно.

    Блин, а ить верно. Обжималку штоль с получки приобресть, да гильзы пакетик…

    Да не ерзай, это один хуй что ходить да мурчать с пробитым днищем, не поймешь, смешнее оно али срамнее. Коли к началу децких ононизмов своей обжымалки у буротины какта незавелося, то под сраку лет кидаться и заводить ее уже без пользы. Ну потратит буротина сотку-другую, и будет у него понапрасну валяться ещё одна умная вещь, а чо в итоге-то? Какабычна нихуя. Буротинам умные вещи как мертвому припарка, потому как гавно у буротин не в кофрике, а в голове, и находится оно там на добровольной основе, с ихнего личного согласия и полного ихнего одобрения. Такшта хучь полный кофрик обжымалок накупи, все останется как есть, это и снаружы видать, и снутри кстати тоже. Видать же, нет?

    Ну… Ну да. Да, хулеуштам. Но раз уж не мне, то может хоть Моему Пездюку сгодится?

    Твому Пездюку все эти обжымалки тоже без надобности, потому как Твой Пездюк не поперек лавки спит, да уже и не повдоль. Разве что внучеку может и сгодятся; ну да коли уж будет внучеку такой сутба, то внучек и сам себе приподымет чо ему надо. Хотя, прямо уж скажем, наврятле тебе стоит на это рассчитывать: внучеков-то твоих не кто-то своим примером воспитывать будет, а тот же самый Твой Пездюк.

    Опубликовано: Воскресенье, 29 мая, 2016 в 15:08
    ———————————————————————-

    — Деда, а пошто мы ране прибывали, а ежели и кончалися, то потихоньку, — а ныне ажно со свистом?

    — Оттого, что нашы буротински бабы краев не видют.

    — А пошто ж они их не видют?

    — Дык откуда им. Чтоб баба чота увидала, надо чтоб ей ктота показал.

    — Это же мы должны им показывать?

    — Ну а кто ж ещо.

    — А отчего же не показываем?

    — Ход не велит, вот и не показываем.

    — А каков это Ход?

    — Дык сам решы, каков это Ход, при коем буротины со свистом кончаются.
    ————————————————————-

    Деда, а вот наш буротина, он каков супротив иных-прочих, пошыбче али позадрочистей?

    Отвратней чма пожалуй и не сыскать. Хотя обожди, ежели взять к примеру тупую ерманску сволочь, то на сей день та пожалуй и погадостней смотрицо. Не сказал бы чтоб прям вот так уж намного, но тут уж кажный сантиметыр в жопе важен. По сантиметрам те покамест опережают.

    А чтоб ваще без единого сантиметра в жопе, такие ныне ваще остались ли?

    Кто-нибудь завсегда остается. Да вон, те же афганистанцкие чурки да ещё узкоглазики с той сторонки, ихде вам, сраным хипстырам, кеды шьют. Из нынешних тока этим обоим ни миллиметыра не предъявить, тока оне изо всех ко дню сему единствены осталися, кто чисто ходит.

    Опубликовано: Суббота, 4 июня, 2016 в 20:53
    ———————————————————————-

    — Деда, а пошто нынче иные мужуки про баб сказывают, что они-де жывотные отвязаные?

    — Дык а как про них ещо сказывать. Это ж токмо вам-соплякам кажется что так и должно быть, а мужуки-то видют, что бабы ныне и впрямь таковы. К слову говоря, сии показатели ещо не край, ибо состояние сие усугубляется со стремительностию поистине квадратическою.

    — А што, ране оне какие-то другие были?

    — А как же.

    — А какие?

    — А посмирнее, покультурнее, и ваще на головенку отчотливо поздоровше. На бабку вон глянь, а потом со своей жонкой сравни, все ж на виду.

    — Ну так-то да… А как так вышло, что оне такие стали?

    — Потачку получили, вот и всего делов. Одно, второе с рук сошло, а жопа при всем при этом все непорота да непорота остается. С определенного моменту оне и почуяли, что никаких препонов-то им больше и нету.

    — И чо, и как теперь с этим быть?

    — Кому это, «с этим быть»? Тебе лично?

    — Ну… И мне, и ваще всем.

    — Как лично тебе «быть», — да никак. Как сам себе хочеш, так и будь, пичялька эта токмо твоя и ничья боле. Сумеешь в своем доме поставить, как сам правельным счол – молодец, значит дано тебе и поширше к вопросу подойтить, коли уж в том каку-та нужду для себя увидал. А пока ты у себя дома за бабой посуды намываешь, за других головенку не напрягай, ни к чему оно тебе.

    — Деда, а вот лично сам чо за всех думаешь? Такскыть прошу чиста в виде одолжения поделицо своим личным мнением, заради такскыть разшырения моих прецтавлений об окружающем. Ой, забыл: чиста по возможности и в меру твоего согласия!!! Вот.

    — Опачьки. Не, вы тока гляньтя на него, словестною мерою овладевшаго, гыгыг… А тоже никак. Вы же со всей этой положниной сами согласные. Вы же сами по своей доброй воле перед бабам на цырлах скочете, борзянки ихние хаваете, никто ж вас к тому не вынудил, и стволом вам в потылок никто не тыкал, верно? Вот хавайте и дальше, покуда не нахаваетесь.

    — Деда, а как сам себе думаешь, когда-нито мы ж все равно нахаваемся? Есть ли тому какой-нибудь однозначный признак?

    — Конешно есть, как не быть: как заметите, что это уже вам потачки надобны, да вот никто их вам давать как-то не спешыт.

    — Но ведь ежели мужуку с бабы какие-то потачки стали надобны, тогда уж совсем позняк метаццо!

    — Дык хто ж с тобой спорит. Не поленись как-нить на досугах приглядецо: оно уже давно так.

    Опубликовано: Вторник, 2 августа, 2016 в 19:14
    ——————————————————————————-

    — Деда, деда! А вот по телявизеру токашта говорено было, что-де вилосепидисты со дня сего воспретили буротинам потомство свое пороть! Навовсе запретили, совсем! И ещо прибавлено было, дескать кто спытает тот запрет порушить, того в острог сволокут, дабы острожны варнаки над ыми там анальны кары учиняли!

    — Как же славно, что аз многогрешен вскорости юдоль сию оставлю, и не стану принужден к лицезрению лютаго вашего страдания.

    — Отчего же, деда? Ты же сам сказывал, что-де всякое буротино в Стойле своем токмо поротою жопою удержаным пребывает?

    — Истинно такъ. А ещо аз сказывал, что поджыдает буротину за краем Стойла. Не припомнишь ли?

    — Дык Свобода!

    — За краем Стойла буротин ожыдает только Пездецъ, и «Свобода!» есть лишь служебная команда для Его вызова.

    Опубликовано: Среда, 10 августа, 2016 в 16:58
    —————————————————————————————

    — Деда, а деда. А вот давеча ты сказывал, что-де наши буротинские положняки скотские суть. Так ведь оно, не?

    — Истинно так.

    — А как же тогда ты сам говоришь, что-де «среди иных Вещей Мiра буротина есмь Вещь поистине величайшая, ибо кажный удар его сердтца порождает Вселенныя»?

    — А одно другому не помеха. Коли ты сам согласен жить скотом, по скотской положнине и со скотскими жызенными задачами, что ж удивляешься, когда тебя погнали твоим же законным погонялом. Ты же сам своими собственными движеньями подтверждаешь это погоняло, каждый день всей своей жызни.

    — Дык а как не подтверждать, я ж как бы в опчестве жыву. А оно нынче сам знаеш чем дышыт. Потому даже как бы «все понимая», все равно не могу же я супротив опчества пойтить? Оно ж меня разотрет и не заметит. Да и ты же сам первый про меня скажеш, что мол я и долбоеб малолетний, и личность яркая, и вообще пидарас, и что таких по-хорошему надобно из кулеметов порезать, а ошметки в ровик сгрести и хлоркой присыпать.

    — Скажу. При случае дажыд за кулемет стать не побрезгую. Ибо скоту надлежыт стойло, и вышедший вовне обречон к водворению в оное.

    — А коли этот мой выход чем-то путним обернется?

    — Никак дошло?

    — Вся разница токмо в последствиях?

    — Ну порадовал, внучег. На мудях первая седина, а ен ужо познал, что любой движняк токмо заради последствий и учиняется.

    Опубликовано: Четверг, 11 августа, 2016 в 18:16
    ——————————————————————-

    Последнее судорого Бярезофобеи

    — Деда, а какова его суть, Вилосепеда?

    — Безсущен еси, ибо умозрителен, и дано ему проявлять себя вовне чрез сущее, разставляемое сокрытым в нем порядке, тем совершая действие свое исключительно опосредованно.

    — Деда, а в чом его действие?

    — В обращении несуществующего в существующее посредством Словестнаго.

    — Что это за Обращение?

    — Прямо тебе сего вместить неможно, такшта погляди по следам его практическаго применения: буротину обносят на кажном шагу, но всегда оказывается, что все правельно, и что просто ну вот такая уж она, современная экономека. Буротину позволяют обижать любому беспредельщику, однакож притом собирают с него за крышу, и жестоко имеют за малую просрочку взноса. Буротину заставляют нервничать и везут воеватеньки, а егда буротине уже поотстреливают все выступающие части, то на поверку завсегда выходит, что вообще-то вот так уж шыбко нервничать было неочем, и это буротина чисто сам по себе чота перевозбудился. Буротину опускают на все, вообще на все, но при этом всегда оказывается, что он сам все это себе выбрал своим собственным свободным выбором. Это все возможно токмо оттого, что буротина ничего не знает. Ни о себе, ни о том что вокруг. Буротина ваще ничего не знает, а то, что он все-таки знает, есть чистая Лажа, сотворенная посредством Словестного из всякого говна и дрека. Сия Лажа ни что иное как Стойло, в коием буротинам свойственно обретаться от пезды до могилы, — и Стойло сие есмь и самый щекотный буротинский Соблазнъ, и самое реальное Благо, коим буротине вообще суждено попользовать ся в течении своей Коротенькой & Обосратой. Как ты понемаеш, без должной ухватки в деле обращения несуществующего существующим сего положения Вещей попросту не достичь.

    — Деда, то есть выходит, что по сути нас никто ни к чему не понудил? И мы-буротины жывем буротинами токмо по своей неосознанности?

    — Отож. Однако никак иначе буротина жыть не может, даже если ему временаме смутно хочется Чевота Другово. Сие положение обнаружывает для всех учаснеков действа сего пожалуй что наипервейшим Благом и Ващета Щястьем – ибо стоит лишь самым краешком, воздушенько и акварельненько, в самых общих чертах прикинуть Ольтырнативочьки сему Порядку, как волосья на зогривке Задумавшегося тут же встают дыбом от самаго неприкрытаго Ужоса, и даже такой, а по сути ващще любой Порядок предстает во разумении Задумавшегося едва ли не Святынею, — ибо стоит лишь на персть прослабить ярмо, как в тот же миг стада буротин повергнут Стойла свои, и выйдут вовне, и учнут поступать соответственно разумению своему, — и оттого под солнцем незамедлительно воцарится Такой Ебать Пиздецъ, коего в воображении своем не превзойти даже весьма умудренному гражданину.

    — Так что ж, деда, вилосепидисты тогда хорошыми выходят? Выходит, что ихний Вилосепед для нас благо? Раз уж мы токмо чрез ихний Вилосепед сами от себя упасенными получаемся?

    — Несть под солнцем ни худа, ни добра, ни хорошего, ни плохого. Се суть химеры, заменяющие буротинам данный им в ощущенияхъ Мiръ, и в оных буротин бестолковки с нарочитым умышлением испомещонные.

    — …вилосепидистами?

    — Отож.

    — А ежели нету ни добра, ни худа, то чо же тогда есть?

    — А чо есть, ты и сам видишь. Все перед твоим деревянным рылом, смотри да постигай, раз уж в сем некую нужду прозреваешь. А коли чего не видать, дык возьми да ближе подойди для надлежащаго разсмотрения, — к сему, заметь, никто тебе препоны чинить не кидается.

    — Ну так-то да… Деда, а как же вилосепидисты обрели таку ухватку, несуществующее сущим оборачивать? Нешто сами измыслили?

    — Откудова, штоты. Сие знание заветно, и возсести на Вилосепед можно токмо по соизволению Обладателя, и во исполнение воли Его.

    — То есть, Вилосепед не за просто так вилосепидистам даден?

    — А вот за сим Пределомъ испомещается Однозначно Ненаше, сиречь такое, чего буротинским разумением не превзойти, какою бы Резвостию то разумение бы ни отличалося. От стремящегося к разумению сих Вещей требуется либо располагающая к тому Природа, либо же, при отсутствии Признаков оной Расположенности, обращение к Пагубнымъ Веществамъ либо к их Невещественнымъ Подобиямъ, со множеством всякаго-побочнаго и отнюдь не твердо обеспеченным результатомъ в оконцове. Так что подумай и решы, шыбко ли они тебе надобны, ответы на такие вопросы про всякое-обсрактное. Надо ли оно тебе? Точно ли? Готов ли ты заради совершенно ненужных тебе обсракцый на полном сурьезе стать упоротым неодыкватом с полной башкой злющих несертефецырованых торокановъ, да и остацо таковым до палки над холмиком?

    — Деда, а без этого что, совсем никак? Ну например чо, ты не можеш мне все это простыми словами обсказать?

    — А никаких простых слов для этого нету.

    — Да ладно, деда, ну чо ты, ну тебе трудно штоле. Ты скажы, а уж пойму-не пойму, то ещо неизвестно. А вдруг да пойму.

    — «Неизвестно» ему, хы. Впрочемъ, чо мне на самом деле, жалко штоле. Чо хотел-то.

    — Про Вилосепед. Пошто он вилосепидистам даден?

    — Он им не даден, тако токмо заради простоты говорится. Это оне ему дадены, в целях претворения во Прероде некоего Умозрения.

    — Какого, деда?

    — Такого, по исполнении коего Умозрение сие заместо сущей днесь Природы испомещено станет.

    — Как же так, деда! А Природе тады куда?

    — А Природе согласно сему Умозрению расточиться надлежит.

    — Как, полностью штоле?

    — До последнего дерева-бярезы.

    — И до последнего буротины?

    — Верно.

    — И чо тогда здесь станет, коли все расточится?

    — А станут здесь змии во обличии мужеском, и кони крылаты и страховидны, и небеса огненныя, и блуд и мерзость под небесами теми.

    — Ну деда, ну чо ты опять гонишь?! Какие ещо «кони», даещо «крылаты»?! Какие ещо «огненыя небеса», ты чо, совсем уже? Или ты прикалываешсо?! Я же тебя сурьезно спрашываю!!!

    — О чом и было сказано: нету для сего «простых словес», не буротинско разумение тута надобно.

    — Ну можа оно и так… А это чье ж оно, такое Умозрение? Кто это его такое наумозрел?

    — А вот об сем предмете нашему брату-буротине здоровее думок не имати. Не имай сих думок, внуче, иначе быти тебе Замутнену, проживая срок свой никаких иных статей сим не обретя, а вот наших-буротинских навовсе лишонным. А паче же всего остерегайся хоть единой жывой душе о предмете сем даже краем-децылом обмолвиться.

    — А то чо?

    — Дык знамо чо – только об том языком болтанешь, как… ЕБЛЫСЬ! ХУЯК!! ТЫДЫЩ-ТЫГЫДЫЩЬ!!!

    — Ой. Деда, а это чо было-та? Деда? Эй, деда, а ты ихде? Деда, ихде ты делся?! Сцуко! Сцуко, ну почему, почему всегда Вот Такъ!

    Опубликовано: Понедельник, 22 августа, 2016 в 19:17
    ————————————————————

Оставить комментарий

Вам надо войти чтобы оставить комментарий.

Поиск по сайту:





Карта сайта