Беркем аль Атоми




Много букав

Мать Ночная Москва

26 января 2017

— Ну вот, завтра меня повезут развлекаться. — не пожелала вдаваться в подробности Дуня, всегда немного стеснявшаяся разбирать свои личные дела даже с ближайшей подругою, однако на сей раз ей пришлось отчитаться с полнотою, навевающей невольные ассоциации с допросом в каком-нибудь в СМЕРШе: и кто во сколько кому позвонил, и что было сказано сначала, а что потом, и куда приедет забирать, и куда повезёт…

— А вот с этим, кстати, и проблема, Лесь. Было сказано про ‘любые пожелания’. Вот и думаю теперь, что мне завтра должно внезапно взбрести в голову и чего бы мне надеть под такое дело.

— Ну и что надумала? А-а, Максимовна! Привет, подруга! Залазь, только колготки осторожней…

— Да в том-то и дело… Куда? Дяги нет давно. Эх, Дяга моя любимая, на кого ж ты нас покинул… В Джипсю я его не потащу… На Крышу, если погода будет — ну да, в общем нормальный вариант конечно, но больно уж там много по вечерам всякой молодежи резвится, на Крыше только днём хорошо… Фэмоус накрылся, в Фантомасе опять программа дурацкая, ничего не надумывается…

— Вот и не думай! Чего тут думать? Заявляйся по максимуму! Пусть сразу проявится до донышка!

— Ну и как это, ‘по максимуму’?! — взвыла Дунька, упорно не желающая принимать до конца уже давно устоявшееся и полностью себя оправдывающее обыкновение московских девушек всячески испытывать претендентов на высокое звание Серьёзного Варианта. — Что мне, в Соху проситься? Вдруг или на ходу организовать не получится, или там например тусят какие-нибудь морды, напряжные для него, — да те же бывшие, например, знаешь ведь, бывает же такое. А ставить его в дурацкое положение тоже как-то не хочется. Да и как я там буду смотреться, в платьишке за сраную полторашку и простеньких булгарёшках, когда вокруг будут топыриться доченьки во всяком ванклифе? Читать далее »

Немного из ЧПС-3

2 сентября 2016

 

Глава Пятая,

проникнутая бодрым духом динамики, бизнеса и всякой-прочей деловой активностью. В ней наш герой предается организационным трудам как на почве общественного питания, так и на несколько иной почве. На почве Почвы, так скажем. И, как бы двусмысленно это ни прозвучало, Крови. Да-да, именно с Большой Буквы.

 

Читать далее »

Отрывочек («Сарай»)

28 июля 2014

— Сабит! Ты, что ли? Обожди, эй!

— Че хотел?

— Эти ушли?

— Да. Спат лажылса.

— Все?

— Дыва улицым ходыт, адын двор машын сыдыт. Пулымет каторый.

— Близко?

— Напротыв варотым. Нисъебешс, никак. Дажы нидумай.

— Нас завтра кончат, Сабит.

— Да, был такой базар.

— Сабит, а не хочешь нас выпустить по тихой? Болторез-то вон он стоит, тебе один раз чикнуть.

— Нахуя?

Юрик опешил, и поначалу даже не нашел что сказать, так как начал видеть в Сабите чуть ли не сочувстующего.

— Эта… Погоди, то есть как «нахуя»?

— Вот так. Зачем мне тибе атпускат? Ты сичас свой места находышса.

— Как сказал, «свой места»? Типа «На своем месте», так понимать?

— Так.

— Вот нихуя себе ты тварь-то…

— Почему я тибе вдруг «тварь» ставал? – усмехнулся хозяин, присаживаясь на стопку покрышек. – Патамушта жрат пасылал, курыт принес?

— Хули мне твои «жрат-курыт», нам завтра эти обезьяны тупо мозги вынесут! Поставят раком, и хуйнут в затылок! Если, конечно, покуражиться напоследок не вздумают.

— Нет, Салават нибудыт такой хуйня займац, у него непаложын такой. Просто башка будет резат.

— И ты че, рад что нас прирежут у тебя под окнами?

— Не скажу что вот прям «рад», но возражений никаких не имею. – неожиданно разутратив весь деревенский акцент, ответил Сабит. – Рано или поздно каждому приходится хавать свое. Завтра придется тебе.

— Ух ты, да мы оказывается вон как, по-русски-то… – протянул опешивший Юрик. – Интересно…

— А ты как хотел, интересный. – безразлично обронил преобразившийся хозяин. – Не всю жизнь в совхозе хвосты крутил. И например тебя, Юра, очень даже хорошо помню.

— А раньше чего молчал?

— Мне что, надо было на грудь тебе кинуться? Мне оно незачем. – отозвался Сабит, роясь по карманам фуфайки. — Ты же у Павлова прорабом работал, правильно? Потом у челябинских, сначала на смесях, потом на бетонном. А перед самым Этим Самым ты свою контору завел, вы там с Ильгизом и Саломатиным сети по району перекладывали. Не сильно ошибаюсь?

— Да, примерно так и было. А вот тебя я чего-то не припоминаю.

— Бывает. – щелкнул зажигалкой хозяин, тщательно разжигая табак. — И когда вся эта хуйня началась, тоже мал-мал за тебя по курсам, где был, чем занимался. Тут уж больше урывками, конечно; но в целом представление имею: «Православная Армия», «батальон» там какой-то, да?

— Тварям этим бородатым уже доложил? – с вызовом буркнул Юрик, чувствуя, как неясная надежда на «просто кончат и все» стремительно проваливается куда-то в черную мглу, притаившуюся под самыми легкими. — То-то им будет радостно, «Урыс амир паймалы, можно аллахакбар орат, арак ашат — земля валяца!»

— Боишься что за карьер спросят, или за те два автобуса? – усмехнулся Сабит. – Че задергался-то, Юра? Думал концы в воду, никто ничо и никогда? Хуй ты угадал. Ну да ты не очкуй, вламывать не стану, такое мне тоже незачем.

— Это с чего вдруг такое благородство?

— Тут немножко в другом дело, Юра: я вас всех, блядей, в одном гробу видал. И вашу маржу тупорылую, и эту пидарасню бородатую. Но лишнего мне не надо, не ссы. Когда есть такая возможность, чтоб со мной рядом лишнего не было, я обычно делаю.

— Че ж ты не делал, когда наших тут как баранов резали?! – тихо ощерился Юрик. – Это не «лишнее» было разве? Ведь у вас тут наших считай полдеревни было! И че, где они? Куда подевались, не в курсе случайно?

— Одного ты и сам видал, у меня живет. За ним кстати приходили пару раз; однако вон, до сих пор как-то жив. Насчет остальных… какие с башкой дружили, те еще в самом начале посъебали. Не так и мало, кстати. Остальные да, попали под замес, есть такое.

— И ты, конечно же, к этому руку не приложил.

— Че, мне что-то предъявить хочешь, правильно я понял?

— А что, хочешь сказать, что ты тут после всего этого чистеньким остался? Полдеревни как корова языком слизнула – а ты не при делах. На каждом из ваших есть своя доля, понял? На каждом.

— Ты Юра дурочку-то не включай. «На каждом», ишь ты. Вот я, вот ты. Ну и что ты, конкретно ты, можешь предъявить конкретно мне? Давай. Кого конекретно из ваших грохнул лично я?

— Но и не тормознул никого. Хотя мог.

— А кому об этом судить, тебе? Ничего не путаешь?

— Что я «путаю»?

— Ну как «что путаю»: из нас двоих у кого сотня покойников за ушами? У меня или у тебя?

— Но мог ведь?

— Что «мог»? Перед толпой минутку помаячить, типа «ой не надо ой не трогайте»? Я не самоубийца, Юра. И мне в хуй не вперлось из-за чужих косяков поперек толпы становиться. Даже не потому, что мин татар, а они башкортляр, а потому, что просто нету смысла. Вообще никакого. Когда начинаются такие серьезные замесы, там уже без разницы татар-башкорт, там любого затопчут и даже не заметят… Ты сам-то как, много кого натормозил, когда в городе наших в общаге заживо жгли? «Чурок к ногтю!», пидарасы блять малолетние…

— Я об этом даже не слышал.

— Ну ты даешь. С той общаги же все и закрутилось. По крайней мере у нас тут.

— В отъезде был, вернулся уже когда войска вводить начали. С корабля на бал…

— И поскорей ломанулся воевать. Чтоб навоевать тут «Россию для Русских». В исконно-славянских градах Кунашак и Аргаяш.

— Ты бы по-другому поступил? Когда наших в каждом ебаном ауле начали без разбору мочить?

— «Бы», блять. – с непонятно откуда взявшейся злобой сплюнул Сабит. — Как маржа рот ни откроет, всегда начинаются бы-бы. Юра, бы-бы от гавна в голове. И базар этот, он за тебя, не за меня. Тебе стало интересно, почему я тебя отпускать не кидаюсь, я тебе пояснил как мог — почему мне нахуй не нужно, чтоб по моей земле шарахались такие как ты, с автоматами и уехавшим от крови шифером. Уж не знаю, что ты там себе понял, но мне разницы нет, хочешь — поймешь; не хочешь – твое дело; все равно уже нету никакой разницы, что там у тебя в голове. А со мной, как видишь, все ровно. На моих руках вашего ни одного, а один даже вон по двору бегает, живой и здоровый… Так что мне, Юра, предъявить нечего, даже при большом на то желании. И, если уж за спрос-ответку речь зашла, не тебе этим заниматься, упырина. Тебе не спрашивать, а отвечать время пришло, если ты еще не понял.

— Вот значит как. Я упырина, а ты тут весь белый и пушистый.

— Каждый хавает что ему положено. Люди свое хавают, а жывотные со переклиненной крышей – немножко другое.

— Вот значит как. Жывотное.

— А как ты хотел. Или может че не так? Ты когда те автобусы из пулеметов дырявил, ты же догадывался, что там с армейских обстрелов раненые, а не с боевых? Даже чисто по составу? В голову не приходило, что когда на одного мужика две бабы и три малайки – что это не с боевых раненые? А взять карьер. Сколько ты там народа под лед загнал, сотню? А откуда ты их нагнал, не помнишь? А я помню. С Каракульмяка, который даже не вы, а армия взяла. Вашим тогда казалось, что типа «все, заломали, теперь главное корни выжечь, чеченских ошибок не повторим» — твои слова? «Русский Порядок», ебать вас в рот. Я их слышал, эти слова, не удивляйся. Тебе тогда казалось, что ты теперь охуенный победитель, и все что ни накосорезишь – все тебе будет списано, так ведь? А оно вон как все обернулось, уже сколько времени вся эта хуетень тянется, а еще ни конца — ни краю… Ну и кем ты выходишь, Юра? Скажи сам.

— Не я это начал. – глухо отозвался Юрик после паузы.

— Обожди. У тебя как, по фактам нету возражений? Так оно все было, или как-то по-другому? Может, я тебе где лишнее прикрутил, не?

— Да, все мое. Только ты мне вот что скажи: а в твоем доме, на твоей кровати, там кто сейчас отдыхает? Не переклиненные? Про меня, я смотрю, ты очень даже хорошо информирован. Про самого Салавата надо думать тоже в курсе, сколько он бошек и своим и нашим отчекрыжил; — ну да хрен с ним с твоим Салаватом. А вот про этого вашего заграничного чорта, кто он у вас там, турок, араб? Ну, про салаватовского помогалу, абу-как-его-там-в-рот-ебу, ты ничего не знаешь случайно? Ну, про то хотя бы, как он со своим шакальем этим врачам безграничным помогал порядок в лагере поддерживать? Там, знаешь, от пяти тыщ хорошо если половина осталась. За неполных три месяца, причем врачи эти хавку не зажимали, ни голода не было, ни тифа. Или, чуть позже, про наведение шариатского порядка на Вишневке ничего не слыхал? Там до сих пор из шламохранилища даже по зиме так смердит, что на ста метрах привычные люди не выдерживают. Не доводилось там побывать, понюхать немножко?

— Ты мне это все зачем рассказываешь? Хочешь сказать, что если ты не один такой по земле ходишь, то к тебе сразу все вопросы снимаются? Нет, Юра, за других не волнуйся, ты за себя волнуйся. Они в свое время ответят, ты в свое. У них пока что хватило ума не попасть, а у тебя не хватило, значит сегодня твое время.

— Ну и пошел ты на хуй тогда. Хуета блять черножопая. Ниче, скоро и ты дождешься, погоди немного. Артиллерию подтянут, и размажут всю вашу мразоту, всех до последнего. Чтоб блять даже следа вашего тут не осталось. Посмотришь, будет Урал именно русским, каким он всегда и был. А что я этого не увижу, ну и хуй с ним.

— Апят ниугадал. – вернулся к деревенскому выговору Сабит. – Через такой павидений на хуй твой маржа пайдет. Атавсют где пражываний саветский время имел, никакой артылерий нипаможыт. Ты панимаиш, пачиму ты здес, пачму не ты Салават будеш стырылят, а он тибе башка резат? Патмушта ты несвой места занимал, ты не амир. Ты мудак с малайкин панятий. И другой амир твой халык я нивидел, адын толька тупой упырь, как ты. С такой амир твой халык нихуя харошый имет нибудет. Пидарский движений артылерий-мартылерий нипамагает, толька хужы делаит.

— От нихуя ж себе! – искренне рассмеялся Юрик. – Не, ты глянь только! Вы нас резать начали, и у нас же еще «пидорские движения»! Сабитка, обезьяна ты охуевшая, да тебе хоть ссы в глаза!

— Апят малайкин базар. Апять подтверждений даеш, что ты не амир, а мудак. Простой веш непанимаеш.

— Ну и что я должен «панымат», — что вашей чуркотне можно наших резать, да? А отвечать на это той же мерой – «пидорский движений»? Это я должен понять?

— Магу паясныт. Пылакат нистанеш, баклыкут амир?

— Че сказал, «плакать»?.. — хохотнул Юрик. – Ну валяй, пробуй. Если уж и всплакну, то негромко.

— Когда ты тот два автобыс стырылят свой пидарас команда давал, ты свой действий асазнаний имел?

— А как же. И сейчас имею. Ваши тогда заложников по всей области сотнями хватали, -эту практику надо было останавливать как-то? Надо им было показать наглядно, что не они одни такие умные, мы тоже при нужде так можем начать, и что вот так – не надо пожалуйста? Или какой-то другой выход был?

— Ну и че, многа ты наастанавливал? На Чебаркуль уже всех атпускали? Чета нислышал.

— А че Чебаркуль, какие там заложники? Там фильтрационный лагерь. Туда, кстати, и гуманитарку от ваших заграничных бородатых дружков пропускают, хотя в Челябинске самим иногда жрать нечего. Даже Красный Крест проезжает.

— Да, это савсем другой дело. – криво улыбнулся Сабит. – «Где муж, по лесам бегает? Ну тогда бери малаек, лезь в машину.» Это не заложнык, как можно такой слова говорыт. Это гуманитарный фильтрацый. Вон, у Салавата мой сосед пулиметым ходыт. Он вайват нехател, кагда весь этот хуйня начиналса, он даже другим тармаза давал. А теперь пулиметым ходыт, башка вашым режыт балшой удавольствий. Знаеш он пачму вайват начинал? Его малайка транспартный техныкум Челябинск училса, там его Кременкульский лагерь забирали. Никто «заложнык-маложнык» не сказал, нет, все чиста гуманитарный. Просто был малайка и нету. И все, никто ничо низнаит. «Такой фамиль-ницыал спискым нечислиц, ищите другой мест». Как «ничислиц», когда челябинский камендатур справка вот он? А вот так, ничо низнаим, у нас ничислиц и нахуй хады. Он один раз ездил, второй раз ездил, весь свой что имел доллар-евра атвазил, сказали послезавтрым апят приехат. Он у меня бензин занимал, апят поехал, домой бизмашын разбитым мордым вазвращалса.

— Видать, были причины чтоб забирать. Такое в голову не приходит?

— Про голову тибе завтра Салават весь паяснений будыт дават. А тибе другой вопрос был, Юра. Вот ты когда два автобыс растрел делал, — ты себе какой цель имел?

— Че, на колу мочала – начинай сначала? Я тебе ответил, не придуряйся.

— Нет, Юра. Пока ты всякий ля-ля говорил, про свой цель ты ниатвечал. Ты расказал, какой у тебя для этот случай отмаскым есть. А цель, ему отмаскым похуй. Он канкретный всегда. Ля-ля можеш любой рассказыват, толька твой действий всегда сам показывает твой цель. Если ты хочиш сам асазнават свой движений, скажы этот цель сам.

— Ну че, сам тогда и говори, раз уж про меня лучше меня самого все знаешь.

— Я знаю, да. Толька кто хател паяснений палучат, ты или я? Кто абищял «пылакат не буду»? Может, ты уже пиридумывал, ненужын тибе никакой паяснений?

— Нет, не передумал.

— Для этого от тибе нужын толька один вещ – свой жопым не крути. Да-нет, Юра. Без весь этот блядский ля-ля. Увидыш, ты сам все сибе скажыш, до полный яснаст. Вот начиналса вайна, ты астанавливал тот два автобыс, канчал весь баба-малайка. Тибе лавили, вот ты сыдыш и гаварыш «Месный насилений надо артылерий земля размазат, Урал будыт адын урыс пражыват» — твой базар?

— Да. Ты переврал все как обычно, — но да. Так. Пусть так.

— Апят блядский движений, Юра. «Пусть так», билят. Адалжением он делал билят, свой движений признавал. Толька твой адалжений тут нахуй ненужын, себе на жопа его пастав. Не «пуст так», Юра, а «да, так». Ты на свой пидарас каманда давал, сам стырылял два полный автобыс? Давал, стырылял. Дабравольна ты эта делал? Да, никто не заставил тибе. Тот слова говорил? Говорил. Тоже дабравольна? Да, тоже никто тибе патылак писталет не держал. Какой цель у такой движений? – хозяин замолк, ковыряясь с трубкой, но ответа не дождался. — А он тут пиздес какой панятный, правда? Жопым тут дахуя можна крутить, если есть такой жыланий. Но весь этот хуйня – он понятный. Непонятнава тут савсем неаставалса.

— Да я понял давно, что ты мне тут навешиваешь. Типа что я воюю за то, чтоб типа «Тут будут жить наши, а не ваши», но это не так. Мне надо, чтоб наших никто не трогал. И все.

— Э непизди, Юра. Если тибе нужын чтоб все какраньшы, нахуя ты этот какраньшы ламал?

— Когда я че «ломал», Сабитка?

— Когда был савецкий власть, такой хуйня как сейчас тваритса, ваши-нашы, стрилят-убиват, такой даже падумат нельзя был. Да, нет?

— Ну ты сравнил.

— Да-нет вапрос был. Хуйня всякий нигавари, канкретна атветь пажалустым.

— Ну да, да, хули как маленький.

— А где он? Где савецкий власт, Юра? Кто его прайбал? «Сам какта праебалса»?

— Ага, на одного русского ваньку хочешь стрелы перевести. Нет, дорогой, мы с тобой и проебали. Вместе.

— Апят малайкин базар. Вот мой дом, Юра. Вот в нем жывет мой жена, вот Андрюхым, а весь движений кто атвечат? Я. Адын. Ни мой жына, ни Андрюхым. Мине весь вопрос. Савецкий власт такой же хуйня – когда рывалюсый наставал, сюда кто прихадыл? Армян, хохол, лабус прихадыл? Нет. Прихадыл урыс. Прихадыл, делал савецкий власт. Кто савецкий власт нехател, урыс стенкым ставил и турма сажал. Чей этот власт, который урыс паставыл?

Кричащей Несвоевременности (а также Девелопмента) Псто, первый из

23 июля 2012

На повестке дня Офицыальное Открытие Конца Света, в ходе которого МыВсеКонешножеУмрем, такшта самое время — чо? Правельно, Сеять Рож.

Читать далее »

Киношное

28 июля 2011

Пробовал писать для кинщегоф, и настрочил хуеву гору примерно подобного текста. До чего сцуко прикольно поглядеть через пару годков.

Читать далее

Прогресс.

30 сентября 2010

Элементарная логика подсказывает, что увлечению широких масс «прогрессом» не так уж много лет; и оный «прогресс» отнюдь не имманентен человеческому роду, умеющему тысячелетиями поддерживать баланс со вмещающим биогеоценозом. Отмечу, что равно справедливо и обратное: механизмов защиты от «прогресса», встроенных в автоматически запускаемый алгоритм инстинктивных реакций и обеспечивающих своевременное гашение этого паразитного резонанса не существует тоже.
Определю понятия. Сам термин «прогресс» в приложении к рассматриваемой проблематике есть не что иное, как химера, абстракция, призванная вуалировать отсутствие за собой положительного содержания. Таким образом, дать определение возможно лишь одноименной идеологеме, . Итак: «прогресс» есть идеология, санкционирующая нелимитированное извлечение энергии, сокрытой в структуре эксплуатируемого популяцией ландшафта. И, подчеркну, высвобождаемой исключительно в процессе деградации такового, что, в свою очередь, закрывая пути возврата к нормальному, сообразному среде типу хозяйствования, и избыточно извлекаемая энергия, не находя иного способа утилизации, наводит в системе популяция-ландшафт-хозяйство самовозбуждающиеся колебания, и система идет вразнос, по аналогии с самовозбуждением якоря в асинхронных электродигателях..
Паразитным я именую сей резонанс не ввиду корреляции динамики популяции с высвобождением упомянутой энергии, это естественно; но в связи с избыточностью, искусственностью, чужеродством мультипликатора, разгоняющего популяционную динамику по экспоненте без какой-либо к тому необходимости. Мультипликатором здесь является именно ловко встроенная в принципы хозяйствования парадигма неизбежности экспансии, сиречь «прогресса». Начиная определять поведение участников рынка, сей мультипликатор ставит во главу угла понятие экономической эффективности. Современному человеку понятия эффективности, рентабельности и иже с ним вдолблены настолько глубоко, что кажутся ему чем-то сродни законам природы, тем временем как мерой желательности любого процесса, имеющего место в популяции Номо, является мера и знак его влияния на целостность геобиоценоза, оную популяцию вмещающего. Перенося конкуренцию из плоскости «кто проще и дешевле решит возникшую проблему» в дегенератскую «кто сделает больше, дешевле, и продаст подороже, одновременно породив несколько новых потребностей», парадигма прогресса выступает в роли шутника, переведшего стрелки городских часов на некоторое значение, с коим поутру стала сообразовывать свое поведение большая часть горожан; заметивших же несообразность принудит к новому времени поведение массы, синхронизироваться с которой они будут вынуждены так или иначе. Однако шутки с основополагающими аксиомами далеко не так безобидны, как фокусы с условным делением суток на вполне абстрактные единицы — надо ли доказывать очевидное: допущение «прогресса» не оставляет камня на камне от некогда равновесных, тысячелетиями хранивших гомеостазис историческими ареалами Homo. Либо, выражаясь демократично, чем больше становится Homo economicus, тем меньше ежиков, рябин, осин и Homo sariens, пребывающих в первозданном великолепии — притом с уверенным прогнозом приращения имеющейся диспропорции.
Походя замечу, что сама по себе экспансия не является чем-то предосудительным. Увеличение, к примеру, выпуска валенок при устойчивом снижении среднегодовой температуры носит компенсаторный характер и направлено на восстановление некогда достигнутого баланса; т.е., наблюдая даваемую нам в совершенно недвусмысленных ощущениях экспансию валенковой отрасли ругать «прогрессом» нет ни малейшего основания.
Понятие «прогресс» легализует, и, мало того, делает условием выживания для всех хозяйствующих субъектов БЕЗУСЛОВНОЕ (не продиктованное изменениями среды) СТРЕМЛЕНИЕ К НАРУШЕНИЮ ЛЮБЫХ БАЛАНСОВ, дабы утилизировать часть энергии, высвобождающейся при деградации систем, ввергаемых в поиск нового равновесия.
Итак: социум, допускающий существование в понятийном поле, и, паче, применение парадигмы «прогресса» de facto, является классической антисистемой, паразитирующей на ею же организованной утечке ликвидности из системы «планета Земля». Или на возрастании энтропии, если угодно. Или на бессердечном и хищническом отношении к милым зверюшкам и цветочкам.
Ergo, неизбежным следствием продолжения такого образа действий, коль уж скоро он сложился, является повышение общего уровня энтропии во вмещающей нас системе, и (NB!) протекает сей процесс на фоне непрерывно растущего уровня воздействия на систему, обусловленного увеличением количества желающих принять участие в процессе. Налицо ПОС, ограничиваемая лишь пределом прочности системы в целом, либо, выражаясь понятно для Homo economicus, пределом цены внутренних транзакций; что отмечают даже блондинки — шеншеля неслыханно вздорожали и занятия сего не оставляют; и в плане пригодности к выстроению прогноза сроков дальнейшего беспечалия наблюдение сие ничуть не хуже зловещих кривых, прогнозирующих стремительное падение мировой добычи, или досужих разглагольствований о недостаточном пластовом давлении, растущей обводненности и падающем суточном дебете всевозможных Самотлоров, Румейл и Тенгизов.
Рассматривая проявление сих малосимпатичных тенденций на микроуровне, неизбежно приходишь к выводу — все, что угодно, любая хорошая и полезная штука (институция, технология), попав в руки людей, руководимых в соответствии с идеологией прогресса, становится источником неисчислимых бедствий для рода человеческого.
Вот, к примеру, инструмент «деньги». Изначально призванный упрощать товародвижение, при распространении на него санкции «прогресса» не замедлил обернуться своей противоположностью и лишился изначального смысла, присвоив ряд совершенно не присущих своей основной задаче функций. К примеру — факт избрания в качестве расчетного средства золота (сам материал здесь неважен; будь то хоть птичьи перья), сиречь физического носителя идеи всеобщего эквивалента, позволяющего тезаврировать (выводить из обращения средства расчета), породил целую философию процента. Взращенным в рамках этой философии странным образом понятна абсолютно непонятная вещь — отчего услуга предоставления кредита, то есть возврат в обращение денег, выведенных кем-то ранее, является платной. На чьи плечи ложится груз издержек, возникающих при уменьшении количества средств обращения? На плечи всего рынка, всех, кто нуждается в покупке и продаже. А шельма, зажилившая бабло, мало того, что не отвечает за вред, нанесенный рынку в целом, еще и говорит: я сделаю как было, верну деньги на рынок, но вы уж будьте добры, заплатите мне за восстановление равновесия, которое я же и нарушил, подложив всем свинью. Парадокс? Отнюдь; в приложении к социальной сфере есть куда более кричащие примеры абсолютной бессмысленности, и, более того, смертоносности для популяции Человека Как-Бы Разумного дальнейшего попущения «прогрессу» — посмотрите на головокружительную скорость, с которой разрушается репродуктивная функция, с какой скоростью выбывает пахотная земля, сколько источников водоснабжения выбывает из оборота, побывайте на одной из десятка свалок, окружающих любой миллионник — и проэкстраполируйте увиденное, хотя бы на десятилетие. Если вы способны к примитивным логическим операциям, то дух перехватит.
Вывод: операционная прибыль ЗАО «Человеческая популяция» должна выводиться из хозяйственного оборота, в крайнем случае — тезаврируясь; в идеале — направляясь на регулирование деятельности человеческой популяции. Замечу, что регулировать и направлять деятельность людей, избыточную для жизнеобеспечения, имеет смысл лишь в случае, когда регулятор ставит перед собой задачу сохранить устойчивость системы «вмещающий ландшафт/популяция» — других разумных целей управления людьми не существует.
Это снимает любые вопросы о характере «прогресса технического», с данной ТЗ представляющимся ни чем иным, как процессом выстрела, производимого человечеством себе в висок, и за кратковременностью жизни положительно оценивающимся отдельными «прогрессистами», находящими во взаимодействии частей револьвера некую зачаровывающую их механическую безупречность — наличия коей, я, в принципе, не отрицаю. Однако стоит ли сомнительное удовольствие этих медитирующих безумцев конечного результата? Хотя, боюсь, сия ТЗ найдет немного хотя бы беспристрастных судей, ибо прогресс наделил их теплым сортиром и отсутствием необходимости трудиться руками…
Данную ТЗ поддерживает многочисленность примеров прошлого, когда образующуюся в экономике прибыль государство снимало с рынка, стерилизуя ее во всевозможных циклопических стройках и золотых статуях Будд, по двенадцать метров ростом. Смысла в накоплениях, концентрирующихся у частных лиц, для популяции нет; более того, ввиду снижения управляемости общество, допускающее подобные ошибки, нарывается на рост сепаратизма: ведь что такое государство, как не семья-переросток.
Какой, однако, путь надо проделать, дабы удостовериться в том, что известно от сотворения мира:
Правителю не стоит гнаться за богатством, ни личным, ни общественным. Его главным делом должна быть забота о моральном облике — своем и подданных, и никто не осмелится разбойничать, если правитель безукоризнен сам.
Народ должен работать и содержаться в строгости и отсутствии излишних знаний, ибо мудрость народу не нужна, а брожение умов — а знания без способности их усваивать означают именно брожение — не ведет ни к чему, кроме ненужных трудностей в управлении таким народом.
Выступающий гвоздь надо забить, ибо от умных одна смута, а мудрый всегда склонит голову ниже, чем не утруждающий себя мыслью о законах Мира землепашец.

Темные Земли, фрагмент

8 июля 2010

— Знаешь, очень показательны те гордости, которые таскаешь не на пинжаке, как вон Усман свои побрякушки, а которые этак тихо. Не напоказ, для себя.
— Ну да. Знакомая хуйня.
— Приколись. Раньше был горд тем, что в отпуске, угодив там за какие-нибудь преферансы с прохвессорами, ни разу не получал вопроса «А Вы, простите, что заканчивали?». А вот «А Вы, простите, читаете где-нибудь?» — случалось.
— У тебя?! «Читаете»?! Емана, Левик, ну уж тебя-то с доцентом не перепутаешь!
— А че. Я, если надо, и ножик с вилкой не попутаю, и Дерриду обосру как полагается.
— Дерриду-у-у-у? — насмешливо пропел Шибанов, пытаясь примомнить — эта Деррида, она по той же части, что и Монсеррат Кабалье, или из какой-то другой оперы.
— Дерриду-у-у!!! — торжествующе передразнил Левик, ловко выдувая с протяжным у-у-у густой синий дымок и кося глазом на неудающиеся колечки. — Это, если че, не «она». Ну не суть, хуйня это все… Потом был горд тем, что угодив на тех же югах за пиво-воблу с рабочим классом или там, например, ментами, мне постоянно никто не верил, что я там не монтажной бригадой рулю или отделом кадров какой-нибудь районной ментовки. Короче, нравилось казаться никем, понял? Не быть, казаться. Самому себе. Понимаешь? Я постоянно стремился идеально… ну, не идеально конечно; но так, по крайней мере стараясь — отзеркаливать любого собеседника. Ну, или группу. С группой сложнее гораздо, но интереснее. В смысле — было интересно. Кайф ловил даже.

Жестяной задумчиво откинулся на спинку сидухи, и машинально достал из пачки Примы еще одну бамбучатину. Начал разминать, тщательно оставляя фильтровую часть тверденькой, чтоб не сорила по губам. Хруст пересохшего табака был столь отвратителен, что Шибанова тут же передернуло от вставшей перед глазами картинки — в четырнадцать лет он впервые в жизни менял розетку у бабушки Юли на даче, и отвернувшаяся карболитовая баночка оказалось полнехонька такой же тонко-хрустлявой невесомой трухи, состоящей из мерзостных тараканьх крылышек, пыли, лапок и пустых яйцекладов. Он тогда отдернулся, словно от кипятка, и едва ли не до крови прикусил губу. Проводив мгновенно промелькнувшее виденье, Шибанов вернулся в бокс, резко выдохнул и подтолкнул спичечный коробок под слепо шарящей по столу руки Левика:

— А сейчас?
— А потом вдруг увидел, какая бездна людей ходит вокруг меня; тихо, никак не обозначаясь… И… — Левик прервался и, глядя в стену бокса, задумчиво пожевал губами. — И смотрит. Смотрит. Понимающе смотрит, понимаешь? Блять, как же я обосрался. Ну, не в том смысле, что вот так прям и обосрался; а… Знаешь, анекдот есть? Театр, сцена, света нет. Все сидят тихо, ждут. И тут такой мужик выходит, со свечкой…
— А! Точно! — заржал Шибанов. — Ништяк анекдот! Сел и дрочит, думает, нет никого! А потом — ф-фу на свечку! «Ой! Кто здесь?!»
— Ну вот и я так же. «Кто здесь», бля… — плавно погасил улыбку жестяной. — Их мало, сам понимаешь; но их ТАК ДОХУЯ, что ты ВСЕГДА в прицеле у кого-то из них. И он видит, как ты выкаблучиваешься сам перед собой. Со всеми, блять, деталями этого процесса. Внутренними, что хуже всего.

Поиск по сайту:





Карта сайта